Ленька остановился в двух шагах от нее.
— Все жданики, говоришь, израсходовала? А, может, не все? Дай-ка я вот сейчас проверю… — Он развел руки, намереваясь схватить Нюшку в охапку. Но она отстраняюще подняла свои маленькие ладошки.
— Бес-со-вест-ный! — пропела укоризненно. — Хошь бы письмечишко!.. Хошь бы строчечку! За все-то три аль уж четыре года! Жених называется! Я на тебя озлилась и уж во сне давно перестала видеть. Замуж выхожу, понятно вам?!
— Пока не совсем понятно. Шутишь или смеешься?
— Какой смех. За малым только остановка…
— За малым? Кто он такой, твой «малый»? Интересно бы поглядеть. Может, тот малый вовсе даже не милый? Подать мне его сюда, я из него картофельных пирожков наделаю! Помнишь, как мы грозились друг дружке, когда поссоримся? Я из тебя картофельных, а ты из меня — гороховых… — все еще не веря девушке, но уже с тайной тревогой продолжал зубоскалить Ленька, задетый за живое.
— Остановка за малым делом, — говорю тебе!..
— Окончательно решила: меня побоку?
— Иной раз подумаю — был же такой дурачок на свете… Дружились, как будто во всем ладили. Не скучали друг возле дружки… Но все дымом ушло! На такой ваш привет — таков наш ответ!
— За каким же малым делом остановка? Нельзя ли ту остановку протянуть еще…
Нюшка этак по-простому и оттого убийственно правдиво отчеканила:
— Денег на свадьбу не хватает!
Отвергнутый жених, заложив руки за спину, пошел к загону. Остановился у того места, где рдяно цвел разросшийся сплошной грядой высокий, до плеч, кипрей.
— Нюш!.. — не оборачиваясь, позвал: — Подь сюда… — Обернулся.
— Зачем? — не трогаясь с места, тихо спросила она.
— Забыл… как называется этот… сорняк… — тронул и покачал ало цветущую стрелку. Привалился спиной к изгороди загона, поставив ноги крестиком.
— Иван-от чай, забыл, как называется? Ты сам сорняк. — Нюшка развеселилась. По-девчоночьи подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, приблизилась к Леньке, обеими руками взъерошила его жидкие серые волосы. Но тут с ней что-то произошло, вспыхнула румянцем, опустила руки, отвернулась, прерывисто дыша… Леньке был виден краешек прозрачно алеющего уха, полуприкрытый завитком волос. Она все же совладала с собой. Отшагнула назад, повернулась к нему лицом и, приложив кулачки к ключице, доверительно призналась: — Туточки вот… колыхнулось… и… замерло!.. Сама не понимаю — отчего, что… Посмотрела на тебя… Гляжу: это — ты, а ровно вовсе даже не ты… Хороший будто, а незнакомый! А я чего-то с тобой по-прежнему… И не получилось…
Ленька слушал ее зачарованно и все понимал так, как надо. Он для Нюшки и теперь не пустое место. Слушал бы и слушал, не перебивал. Дослушался бы и до таких признаний, после которых ничего бы не оставалось, как только схватить ее, и… как никогда еще в жизни у него с нею не было… Но минута затянулась, желанных слов от нее не дождался… пора, видно, самому говорить! А ничего путного не пришло на ум, и понес ненужное:
— Ты чего-то не там, больно высоко показываешь, — в горле, что ли, а не где пониже колыхнулось и замерло? Призналась бы уж!.. А, Нюш?
Она вздохнула, потупилась, сухо проговорила чужое, заученное, из какой-то затрепанной песни, что ли:
— Уж не воротишь прошлое назад…
Ленька оттолкнулся от загородки и, не помня себя, схватил Нюшку в объятия.
— Захотим — воротим!
Но что такое?! Он получил резкий удар в грудь! Сзади хрястнуло, — переломились две трухлеватые верхние березовые жердочки, — и он неминуемо должен был кувырнуться туда, к телятам, навзничь! — мог бы ткнуться в землю головой, свернуть себе шею… Если бы! Если бы те же самые руки, что сбили его, — маленькие, но чертовски сильные, — не вцепились в его рубашку. Ленька летел в загон наподобие «крученого» футбольного мяча, и потому не головой, а все-таки ногами торкнулся в землю, поскользнулся на телячьих котяшках.
Мгновенно в Леньке вспыхнуло что-то дикое, готов был наотмашь ударить девушку. Остановили ее широкие, испуганные глаза, ее жаркое дыхание прямо ему в лицо, всполошенный шепот, как крик о спасении, о пощаде:
— Ленька! Ленечка! Ты же сам!.. Ты же сам!.. И чего-то ты не оглядываешься по сторонам? Чать белым днем!.. Если б никого, да разве б я… Ну разве б я… Может, я сама первая тебя… расцеловала! И проплакалась бы… Пошто ты так?! Не глядишь, а я-то все вижу: