Мерно, гулко гудит над днепровскими волнами монастырский колокол. Высоко, раскидисто стоит на каменистой круче Таврский Афон. Извилисты, скрыты от праздного взгляда тропы в известковой скале, шиповником и боярышником поросли узкие входы в подземелье и кельи монашеские. Тремя угловыми круглыми башнями, каменной оградой, зубчатой контрфорсной стеной укрыт древний Бизюков монастырь, на запорожские, ох, нелегко добытые казацкие гроши возведенный на беспокойной границе с ляхами оплот православия.
Тяжело, устало поднимается по обрывистому, размытому дождями склону пехотный полк. Лошади, помесив копытами грязь, стали понуро: утомлены так, что не поднять им на скользкий холм обозы с техникой. В придорожной почтовой станции остается броневой дивизион, полувзвод драгун для связи и заслон – несколько старших офицеров.
Лишь только бледно-золотая нить вытянулась над днепровской водой, а офицеры, нехотя выбираясь из теплого, почти домашнего сна, гремели рукомойником, прибитым к влажному березовому стволу у крыльца, отряхивали от налипшей соломы шинели, брились, повернувшись вполоборота к раннему свету, сквозившему в узкую щель меж ставнями, благодать эту утреннюю, полузабытую, прервал, вернув к беспощадной действительности, крик дозорного:
– В ружье, пулеметы на позицию! Жив-во!
«Железная бригада» петлюровцев, ведомая в бой севастопольскими матросами, наступала правильными перебежками; за садом в мутном утреннем тумане прорисовывалась конница и длинная лента повозок.
Каменный забор, окружающий почту, служит укрытием, сквозь быстро вынутые бойницы «броневички» ведут частой строчкой огонь, генерал Кислый, принявший на себя командование, отправляет трех драгунов с донесением к Васильченко.
– Генерал! – взбегает на крыльцо полковник Люткевич. – Подводу с боеприпасами вчера в монастырь отправили! У нас заканчиваются патроны!
– Всем собраться в доме и набивать пулеметные ленты! На позиции оставить только пулеметы и десять лучших стрелков! – Порфирий Кислый выхватывает из-под рогожи винтовку и командует: – Магдебург, Каштелян, Войнаровский, Гуреев – за мной!
Сад окружен. Металлический вихрь мечется справа, слева, сбоку, над головами. Схватился за плечо ладонью, словно пытаясь удержать льющуюся по рукаву кровь, и уронил оружие генерал Кислый.
– Цепи приближаются, – цедит он сквозь зубы, – можно даже рассмотреть лица.
– Рожи. Хамские рожи, как сказал бы Ломаковский, – поправляет его Григорий и меняет прицел.
Все сливается в серое поле: линии вражеских цепей, напряженные сосредоточенные руки, прыгающие стволы. Сосед уже начинает прилаживать к ноге веревочную петлю, чтобы в последний момент привязать к спуску.
Гонят лошадей по обледенелому склону новороссийцы. Обгоняет остальных, направляя по каменистым тропкам конский бег, корнет Рубанов и падает, выбитый из седла петлюровской пулей; поднялся на дыбы и медленно повалился на бок конь под юнкером Татарко; скачет, припав к гриве, ротмистр Лабинский, храпит задетый двумя пулями в круп гнедой, но близки уже белые монастырские стены, уже открываются кованые ворота, уже седлают лошадей драгуны, и выкатывают пушки артиллеристы, и выдвигается пехотная дружина, подняв трехцветный флаг. бежит «железная команда», уходит в степь, оставляя неубранных раненных, трупы людей, лошадей, брошенное оружие, но больше всего – ботинки, которые они поскидывали с ног, чтобы быстрее тика́ть…– Миром Господу помолимся. – склонился над книгой в стертом сафьяновом переплете отец Варсонофий. Стоят перед игуменом офицеры, сняв фуражки с белой ленточкой. Горят редкие свечи, бросая золотые тени на алтарные иконы, выхватывая из прозрачного полумрака впавшие щеки, небритые бороды, красные прожилки в глазах, устало опущенное плечо; поют монахи, читает Варсонофий – звучит под сводами вечная правда, ради которой ведет их неумолимый долг каменистым, терновым путем с крестом наплечных ремней на спине.
– Еще молимся о христосолюбивом воинстве.
У каменного фонтана с замерзшей водой, опершись на бердянки, переминались крестьяне в туго перетянутых нагольных тулупах.
