Акуля скрылась за дверью комнаты так же молча, как вошла. Иван Тадорик сложил губы трубкой, вытаращил глаза и, обращаясь к Райскому, выкрикнул с деланным изумлением:
- О-о-о! Посмотрим, что это за кое-что!
Тотчас же дебелая Акуля - она была сторожихой при школе и вместе с тем хозяйкой кухни - принесла пять разнокалиберных тарелок, столько же сборных вилок и пару ножей-инвалидов. Все это она расставила и разложила на Древнем столе, ничем не застлав его. У Садовича скатертей не было - он считал их ненужной буржуйской роскошью. Вскоре на столе появилась еще одна тарелка с нарезанными кусочками сала, затем деревянная, кустарного производства миска с хлебом, сковорода с яичницей и огромная глиняная миска с редькой, нарезанной небольшими ломтиками и заправленной кислым молоком. Редьки было не менее полведра.
Тадорик не мог удержаться от реплики.
- Умри, Микола, и больше не кухарничай, ничего лучшего не придумаешь, сказал он Райскому.
А Райский, ни слова не говоря, подошел к книжному шкафу, вытащил из-за школьных папок кварту горелки и торжественно поставил ее на стол.
- Это дар от моих ничтожных доходов, - проговорил он. - Выпьем, как говорил Тарас Бульба, за то, чтобы храбро воевали.
Учителя так оживились, загомонили, что их голоса сливались в нестройный гул, в котором трудно было разобрать отдельные возгласы.
- Вот это "кое-что"! - весело сказал Тадорик.
- Слава Райскому, доброму сыну Бахуса!
- Дай тебе, боже, счастье, и долю, и рубаху на пуп!
- Живи, Райский, пока сам не скажешь: "Хватит!"
Все, как могли, хвалили Райского за редьку, а главным образом за кварту горелки. Когда же выпили по чарке за его здоровье, Райский сказал:
- Ну, ешьте, хлопцы, да смотрите, чтобы ничего не оставалось, потому что после вас и свиньи есть не будут.
- Здорово, - засмеялся Тадорик.
А Янка Тукала заверил:
- Не беспокойся, Микола, все сметем, и от твоей редьки останутся одни только воспоминания.
Ужин затянулся далеко за полночь. Много было молодого смеха, шуток, веселья. Зашел разговор и о том деле, ради которого съехались учителя с разных концов страны. На вопрос Лобановича Садович сообщил, что всего собралось восемнадцать сельских учителей и что завтра, вернее уже сегодня, приедут еще трое из-под Койданова. Можно надеяться, что из Панямони прибудут Тарас Иванович Широкий и Базыль Трайчанский. Но на этих последних особенно рассчитывать не следует - они люди семейные, хотя на словах и сочувствуют революции, во принять в ней участие вряд ли согласятся.
- Во всяком случае, хлопцы, - говорил Садович, - завтра мы положим начало организации народных учителей в Белоруссии. Мы будем пионерами революционного организованного движения в борьбе против проклятого царизма, - немного риторично, но вдохновенно закончил Садович.
Уже давно рассвело. Начинала пробуждаться привычная жизнь деревни.
- Разве мы будем ложиться спать? - спросил Лобанович и внес предложение отправиться на Неман, "чтобы смыть грехи прошлого и облечься в одежду нового Адама", как говорят попы.
Так и не спали всю эту ночь. И запомнилась она Лобановичу на всю жизнь.
XXVI
Акуля на скорую руку приготовила учителям завтрак, правда, не такой богатый, как ужин. Едва уселись за стол, как дверь в комнату, где завтракали учителя, открылась. Порог перешагнул Ничыпар Янковец, а за ним вошли в комнату Пятрусь Гулик и Сымон Лопаткевич. Они только что пришли со станции.
- Приятного аппетита! - громко и торжественно приветствовал Янковец хозяина и его гостей.
Садович, а с ним и гости встали из-за стола, шумно поздоровались с вновь прибывшими, а затем усадили их за стол.
Среди учительской голытьбы самым богатым был Ничыпар Янковец. Во время русско-японской войны он добровольцем поехал на Дальний Восток и попал в интендантство. Ему довелось быть свидетелем самого разнузданного взяточничества. Интендантские компанейские чиновники предложили и ему получить свою долю, но Янковец считал для себя зазорным обкрадывать свою армию и только в самом конце войны, когда все расползалось по швам, взял немного "на дорогу". Вообще же Ничыпар был хлопец разудалый, живой и бойкий, любил временами и гульнуть. Вот почему сейчас, сев за стол и окинув его взглядом, он велел Садовичу позвать Акулю. Ничыпар дал ей рубль.
- Принеси полкварты и закусить - хоть хвост от тарани. Да на одной ноте... Ну, так как, потрясатели самодержавия? - обратился он к учителям.
- Тряхнем! - грозно вскинул кудрявую голову Тадорик.
- А ты, Ничыпар, не собираешься тряхнуть его? - поинтересовался Лобанович.
- Пустился Микита в волокиту, так иди и назад не оглядывайся, решительно заявил Ничыпар.
Только тихий и боязливый Сымон Лопаткевич несмело отозвался:
- Самодержавие не груша. Смотри, чтобы нас самих не тряхнули. - Сказав это, Лопаткевич поправил на носу пенсне, придававшее ему довольно важный вид.
- А ты думал, тебе титулярного советника дадут за то, что против самодержавия пойдешь? - поддел Лопаткевича Янка Тукала.
Учителя дружно захохотали. Они часто пели привезенную Ничыпаром песню про титулярного советника:
Он был титулярный советник,
Она - генеральская дочь.
