Женя взяла посмотреть, как получилось. Бумажка плотно зажата между слоями целлофана, текст читается хорошо, все печати и подписи видны. А где потёрлось, так уж ничего не поделаешь.
– Эркин, а почему ты такую фамилию взял?
Он недоуменно посмотрел на нее.
– Фамилию?
– Ну да. Эркин – это имя, Мороз – фамилия.
– Меня спросили, как меня зовут. Я сказал Morose, – он заговорил по-английски и получилось: Мэроуз, – они переспросили. Мороз? Я говорю – да, не спорить же с белыми. Они засмеялись. А один спросил, есть ли у меня ещё какое-нибудь имя, потому что это прозвище. Я сказал Эркин. Вот и всё. А что? – пока он рассказывал, его голос стал более спокойным, а последний вопрос прозвучал уже совсем легко.
Женя улыбнулась.
– Я, кажется, знаю, почему они смеялись. Это ведь были русские, да? – он кивнул, – ну вот, есть такое русское слово – мороз, по-английски – frost. А пишется так же как Мэроуз. Угрюмый – обидно, а мороз – нет. Они и записали тебе по-русски Эркин Мороз.
– Подожди, – он потёр лоб ладонью. – Я соображу. Значит, у меня получилось русское имя?
– Фамилия, – поправила Женя. – Вначале имя, потом фамилия.
У него весело заблестели глаза.
– А… а у тебя как? Женя…
– Нет, – грустно улыбнулась Женя. – Я Джен Малик. Но это по-английски.
– А по-русски?
– А по-русски Евгения Дмитриевна Маликова. Женя это такое, домашнее имя, – стала она объяснять. Он стоял перед ней, напряжённо сведя брови. – Дмитриевна – дочь Дмитрия, а фамилия Маликова. Понял?
– Кажется… кажется да. А почему ты Мали́к?
– Так меня в школе записали. Для удобства. В английском нет таких фамилий. А потом и осталось.
Он кивнул.
– Разобрался. А я не знал, чего они смеялись. Даже испугался.
– Это на фильтрационном пункте?
– Мы говорили: сборный. Там смотрели всех, записывали и давали справки. – Он усмехнулся. – И паёк давали. Буханку и мясную банку. И душ там был.
– Ладно. – Женя встала, подошла к нему и обняла. – Успокоился?
Он ответил на объятие, но она чувствовала, что где-то далеко внутри он ещё напряжён. Женя поцеловала его в щёку и ещё раз возле уха. Он вздохнул, коснулся губами её шеи.
– Ну вот, – Женя мягко высвободилась, и он так же мягко плавно раскрыл объятия, выпуская ее. – Пятница сегодня…
– Да, – спохватился он, – я сейчас воды принесу. Мыться будем, да?
– Как всегда, – улыбнулась Женя.
Он спрятал справку в карманчик джинсов, схватил вёдра и побежал вниз по лестнице. А Женя ещё постояла посреди кухни, прижав ладони к пылающим щекам. Значит, он был Угрюмым. Что же с ним делали, если он стал таким, что так прозвали? И какие же молодцы, что сообразили записать ему такую фамилию. Буквы одни и те же, ну почти те же, только произносится по-разному. Господи, какая чепуха лезет в голову. Но о любой чепухе будешь думать, лишь бы не об этой облаве. Не хочу я, не хочу, не хочу…
Женя умылась, остудила лицо, переоделась, и когда Эркин втащил вёдра, она уже вовсю хлопотала, управляясь с подготовкой ужина и купания.
Эркин натащил воды, раскалил, как следует, плиту, и Женя позвала Алису. Смутно чувствуя, что ему при купании Алисы лучше не присутствовать, Эркин обычно находил себе на это время какое-то занятие в сарае. И сегодня, как только Женя приготовила корыто и резиновую утку, появлявшуюся только в эти минуты, Эркин как обычно сказал: «Я потом», – и ушёл вниз.
В сарае он всегда находил себе дело. Перекладывал поленья, щепал лучину, точил топор и пилу, да мало ли что можно придумать. Даже просто погромыхать инструментом, ничего не делая, но показывая согнутую в работе спину – приём, известный любому рабу.
Без справки теперь никуда. Загреметь легко, а вот выбраться… если б не Андрей, загребли бы их как пить дать. Но и рванули они с рынка сегодня, в жизни так не бегал. Хорошо, в кроссовках – Эркин угрюмо усмехнулся – бегать легко. Ну, у Андрея прямо нюх на полицию. Хотя… лагерник… они-то все просто от белых шарахались, а те с разбором. Кто ж это сегодня, Джейми что ли, ревел, что потерял свою справку. Врёт, когда выдавали, говорили, чтоб берегли, не теряли…
