— Девочка, — она нежно улыбнулась и стала удивительно похожа на мать, — не переживай так, папа, мне в сто раз хуже было бы сидеть в Майами и сходить с ума.
— Это точно, — подтвердил Эрнест, — нет худших мозгодеров, чем беременные дамочки. Машка, как посмотрела репортаж с места событий, так сразу начала строить планы вашего спасения.
— Настоящий репортаж, папочка! — стиснув тонкие руки, воскликнула Маша. — Брат Джоша репортер, он все дни ГКЧП был у Белого дома и подробно отснял как раз тот эпизод, когда погибли люди. Шли танки, люди на них бросались с такими лицами, что было страшно! Просто обезумели — набросили на танк брезент, подожгли, танк метался давил их. Но самое ужасное было, когда парнишка-танкист вылез из танка, — его облили бензином и подожгли. Я две ночи потом не могла спать — перед глазами стояло, как он пылал. И какие страшные лица были у людей — что будет со страной, папа? Я хочу, чтобы ты бросил свой институт, и вы с Женей уехали ко мне в Штаты.
Петр Эрнестович, почувствовав прилив усталости, на миг закрыл глаза и вздохнул.
— Успокойся, детка, не паникуй, все образуется. Главное сейчас, чтобы моя внучка родилась здоровенькой. Из Ленинграда я никогда не уеду, но в следующем году, может, съезжу к тебе в гости.
— Ты можешь читать лекции — тебя ведь много раз приглашали в Гарвард, — всхлипнув, она прижалась лбом к отцовскому плечу и немного успокоилась. — Как дядя Сережа?
— Мечется между Москвой и Ленинградом, неделю назад приезжал, потом уехал.
— Тете Халиде не стало лучше, она все еще в клинике?
— Состояние стабильное… пока, — вдаваться в подробности он не стал и перевел разговор на другую тему: — Кстати, Сережа утром звонил — сообщил, что в эту субботу Лиза выходит замуж за своего приятеля Толика.
Маша ахнула и прижала руки к груди, Женя от неожиданности дернулся и зло прищурился. Оба они одновременно воскликнули:
— Замуж?!
— Да, расписываются. Свадьбу, конечно, праздновать не будут, даже не говорили никому, что подали заявление, — Петр Эрнестович слегка приподнял брови. — А что тут такого? Мы с вашей мамой поженились, когда вокруг рвались снаряды, и каждую минуту гибли люди.
— Конечно, папа, — поддержал его Эрнест, — Лиза имеет полное право на счастье. Раз уж мы все здесь собрались, то нужно будет послать молодым коллективное поздравление от всей нашей семьи, что думаете, парни? — он весело посмотрел на сестру и брата.
— Да, наверное, — Маша вздохнула, — я рада за Лизу, могу представить, что она пережила! Так и не нашли тех негодяев?
— Пока нет, — отец угрюмо покачал головой, — но мы с Сережей рады, что Лиза с Тимуром начали понемногу приходить в себя. Когда все это случилось, а потом и Халида слегла, на них было страшно смотреть. Я хотел, чтобы Рустэмчик с Юркой остались со мной в Ленинграде, даже с одной знакомой договорился, что она мне с ними поможет, но Сережа ни в какую.
— Зачем это, папа? — неожиданно резко спросил молчавший до сих пор Женя. — Зачем тебе брать их сюда?
— Там сейчас все внимание сосредоточено на болезни Халиды, такая атмосфера травмирует детей. Ты же видел, какие они стали весной? Одно время вообще играть разучились — забьются куда-нибудь в угол с книжкой или перед телевизором весь день сидят. За лето в лагере хоть немножко отошли.
— Я не про то, я вообще спрашиваю, зачем тебе нужны эти дети? Они нам никто.
— Что ты говоришь, Женя! — широко раскрыв глаза, ахнула Маша. — С ума сошел!
На какое-то время воцарилась мертвая тишина, Петр Эрнестович, сузив глаза, пристально смотрел на сына.
— Как это никто? — медленно произнес он. — Рустэм и Юра — дети твоего родного дяди.
— Ты прекрасно знаешь, что они не его дети! — поднявшись, Женя с грохотом отшвырнул ногой стул. — Я вообще не понимаю — ведь дядя Сережа прописан в квартире тети Ады?
Петр Эрнестович изумленно посмотрел на сына и, почему-то почувствовав себя виноватым, начал объяснять:
— Да, нам пришлось дядю Сережу отсюда выписать — если бы тетя Ада не успела его к себе прописать, после ее смерти квартира бы пропала. А так мы со временем сделаем родственный обмен, и квартира тети Ады останется тебе. Эрик медик, когда у него закончится стажировка, я оформлю его в свой институт и ему тоже сделаю квартиру. Мы с мамой и дядей Сережей так и планировали — у каждого из вас будет своя жилплощадь, потому что вы молодые, захотите жить отдельно, а мы уж будем доживать свой век здесь, и Сережа останется с нами. Позже бы я самому себе сделал квартиру через свой институт, и эта квартира отошла бы Маше, но теперь вот так получилось, что Маша американка, отрезанный ломоть.
— Папа, ну что ты говоришь! — Маша погладила отца по плечу. — Мне квартира не нужна, но какой же я отрезанный ломоть!
