Все посмотрели на именинницу. Она это заметила:
– Поц! – снова сказала бабушка, уже без укоризны, как бы оправдываясь. – Возраст дамы – тайна за семью печатями.
– Мама, замолчи! – сказала мама жены Малевича. – Женечка для тебя старается...
– ...И я предлагаю выпить за ее здоровье и пожелать ей прожить еще как минимум тридцать лет, – обиженно скомкал свою речь Малевич и спрыгнул в зал.
Бабушка, испуганно косясь на дочь и внучку, восторженно зааплодировала.
– Почему еще тридцать? – спросила Зиночка.
– Потому что все евреи почему-то хотят дожить до ста двадцати лет, – сказал Эдик. – Когда я в детстве чихал, мама всегда говорила мне: «До ста двадцати...»
– Ты и в детстве чихал по сто раз? – зло спросила Зиночка.
– Ты и сейчас чихаешь по сто раз? – ласково спросила Томочка.
Эдик улыбнулся, промолчал. Гарик налил. Выпили за сто двадцать лет бабушки.
Эдик с воодушевлением отметил, что пьянеет. Уже близко... Сейчас он пройдет последние метры по своей мрачной тупиковой улочке и попадет на ярко освещенную площадь, где беспорядочно течет толпа веселого, хорошо одетого народа, бездеятельного и оттого излишне хлопотливого, и рвется на части музыка, переливается из бокала в бокал беззаботный смех, и развеваются знамена беспечности. И главное тут – не перебрать, чтобы подольше можно было оставаться на этой чудесной площади и искать в толпе Томочкино лицо.
Зиночка с огорчением отметила, что никак не опьянеет. А в трезвом виде это будет смешно. И необъяснимо. Господи, почему так страшно? Откуда взялся этот кажущийся непреодолимым барьер? Что тут такого – подойти к мужику и сказать: «Слушай, я тебя хочу! Никаких обязательств! Не дергайся и не жди подвоха! Приезжай в “Хилтон” в понедельник к 11 утра и снизу позвони мне по мобильнику!» И все! Разве она хуже других? Почему у них все получается просто?
Томочка тоскливо подумала, что Эдик сейчас напьется и может ляпнуть или сделать что-нибудь лишнее. В последнее время она все чаще ощущала исходившую от него угрозу разрушения ее тщательно выстроенной жизни. Она годами создавала свою маленькую империю, объединяя в ней разной нужности мужчин и женщин, с презрением взирая на мужа, который сидит на троне рядом с ней только потому, что в свое время совсем в другой стране оказался в нужном месте в нужное время, но только недавно ей пришло в голову, что все империи в конце концов рушились под бременем собственного могущества. Где-то на окраине поднимался бунт, а дальше шла цепная реакция. Эдик готов к бунту, ему надоело на окраине. И этого следовало ожидать. Еще хорошо, что Гарька ни о чем не догадывается.
А Гарик вдруг подумал о том, что Томка, конечно, сука. Ой, сука! А больше ни о чем Гарик не думал, потому что давно уже решил, что его устраивает то, как он живет. Устраивает трехлетний «бентли», огромный, ненужный, но престижный дом, устраивают пять отпусков в год, сын, дочь и Томка. Не совсем устраивает, правда, что Томка спит с Эдиком. Но зато полностью устраивает, что Томка думает, будто за почти двадцать лет супружеской жизни она научилась догадываться, о чем думает он – по выражению глаз и десяткам других признаков. Это очень удобно для умного человека. А Зинку, тем не менее, надо трахнуть. В отместку. Из принципа. На память.
– Дорогие друзья, – деланно безразличным тоном произнес пианист. – Поскольку никаких поздравлений в адрес юбилярши не поступает, мы от имени хозяев нашего замечательного ресторана поздравляем дорогую Цилю Зиновьевну с замечательным праздником и дарим ей этот замечательный вальс.
запела худенькая девочка неожиданно сильным грудным голосом.
– Идиотизм, – сказал Гарик. – Совершенно очевидно, что дорогая Циля Зиновьевна, мирно спящая в инвалидной коляске, не сможет по назначению распорядиться подарком.
Жена Малевича вытащила из сумочки купюру и помахала ею официанту.
– Передайте в оркестр, – презрительно сказала она.
Они пошли танцевать. Гарик пригласил Томочку, а Эдик – Зину. На них смотрели. Эдик обнял жену за талию и поклонился. Зина сделала книксен, и они закружились под музыку, окутанные бутафорским дымом. Томочка положила руки на плечи мужа и посмотрела на него влюбленным взглядом. Гарик улыбнулся и прижал Томочку к себе.
Он думал, что Томка, наверное, не так уж его и ненавидит. А может, и ненавидит, но ее тоже устраивает такая жизнь, иначе зачем бы она держала его возле себя и утруждала бы свою светлость примеркой фальшивых влюбленных взглядов. А что? Зарабатывает он хорошо, не урод, остроумен, на гитаре играет... Вот, правда, в постели... В постели у него с Томкой плохо. Уже давно. С другими хорошо, а с родной женой – плохо. Раньше было хорошо, потом – разладилось. С тех самых пор, когда в их жизни появилась эта странная пара, качающаяся рядом в бутафорском дыму.
