А Томочка думала, что с Эдиком надо заканчивать. Слишком уж несоизмерим риск крупного материального поражения с триумфами маленьких физиологических побед. Эдика заменит другой, менее впечатлительный. Скорее всего – американец. Скорее всего, этот очкастый симпатяга, вице-президент маркетинговой компании, который уже давно мог бы переложить груз ежедневных забот, связанных с Томочкой и ее страховым делом, на плечи своих сотрудников, но четырежды в неделю наведывается к ней офис. И еще она думала, что Гарик так и не научился танцевать вальс. А Эдик умеет, потому что она как-то научила его в гостиничном номере. И Зиночку совсем не удивило то обстоятельство, что двадцать два года Эдик не умел танцевать вальс, а сейчас вот танцует...
Эдик думал, что вальс – это хорошо. Динамичный танец. Алкоголь активно выходит из организма, и еще несколько таких танцев, и наступит относительная трезвость. А это значит, он останется рядом с Томой еще немного. Удивительная все-таки вещь – поздняя любовь. Мучаешься, сходишь с ума, задыхаешься, несешься куда-то, плюешь на что-то, паришь в небесах, похожих на розовый зефир. И потом он подумал, что Зина, оказывается, здорово танцует вальс. Не хуже Томки, если честно.
А Зина думала, что Эдик танцует вальс не хуже Валерки Дьяконова, который занимался бальными танцами в ансамбле «Ивушка». Интересно, вальсу его Томка учила в голом виде или в одетом? Скоро – ровно тысяча дней с того момента, когда она узнала об измене мужа. И, соответственно, тысяча дней с того дня, когда она плакала в последний раз. Зине много раз хотелось перейти в наступление, убить, сжечь, развеять пепел, но плакать ей не хотелось никогда. Даже тогда, когда со сжимающимся от обиды сердцем она вспоминала себя тоненькой и юной и то, какие радужные планы относительно будущей счастливой любви и непременной оттого верности роились в ее очаровательной головке, отравленной Тургеневым и родителями.
После вальса оркестр заиграл какую-то ритмичную муть.
– Стоим! – сказала Зиночка. И они остались. А потом на деньги жены Малевича заиграли что-то медленное.
– Сменим кавалеров? – спросила Зиночка.
Томочка нерешительно пожала плечами. Эдик переминался с ноги на ногу. А Гарик неожиданно сказал:
– С удовольствием!
Он прижал Зиночку к себе так, что она чуть не задохнулась.
– Ты что? – прошептала она удивленно.
– Я хочу тебя, – просто сказал он.
– Что? – изумленно переспросила она.
– Хочу! Тебя! Давно! – отчеканил он.
Зиночка замолчала. И они продолжали танцевать. А рядом, не касаясь друг друга, галантно покачивались в звуковых волнах танцплощадки Тома с Эдиком.
Эдик думал, что Гарик и Зина очень подойдут друг другу. И что если они просто поменяются, только вот не как сейчас, на танцплощадке, а в жизни, то всем будет очень хорошо. И он навсегда останется на дрожащей от радости и залитой ярким светом площади с блестящими стеклами витрин и длинными рядами фонарей по периметру.
А Тома думала, что Зиночка не так уж и проста. И что такая, как она, симпатичная, мягкая, голодная, на излете последней фазы гормонального торнадо баба, запросто может увести любого мужика. Тем более что в этом смысле Гарик, кажется, давно созрел. Об изменах мужа Томочка как-то не думала. Вернее, они ее не интересовали. Но сейчас отчего-то стало не по себе.
Зиночка думала, что все получилось совсем не так, как планировалось, и самое страшное, что теперь она не знает, что делать. Если бы они танцевали какой-нибудь быстрый танец, то у нее было бы время подумать. А в объятиях Гарика ей было хорошо, радостно, и рассуждать она не могла.
А Гарик думал о том, что Томочка думает, будто за почти двадцать лет супружеской жизни она научилась догадываться, о чем думает он – по выражению глаз и десяткам других признаков. И сейчас она уверена, что взбрыкнул Гарюша не просто так, не по пьяной лавочке. И отчасти, конечно, она права. Но главное, он видит: ей неприятно. И от этого испытывает какое-то сладостное чувство. Месть? Может быть... Не хочется об этом думать. Зинка теплая, ласковая и мягкая. Будем сомещать приятное с полезным.
Когда подали сладкое, Томочка неожиданно пересела к Зине, а Эдику пришлось сесть рядом с Гариком. Женщины о чем-то говорили, мужчины вяло спорили о баскетболе и закусывали водку арбузом.
Бабушку жены Малевича увезли всю в цветах, как на лафете. Малевич совсем распоясался и посвящал песни всем родственникам жены подряд. Официанты устало волокли на кухню подносы с грязной посудой.
А потом они стояли, поеживаясь на не по-октябрьски колючем ветру, и ждали, пока заспанные мальчики привезут им машины. И разъехались, каждый в свою пустоту ночного шоссе, засыпанного опавшими листьями, длинного, монотонного и томительного, как наступившее воскресенье.
И каждый думал об одном и том же: будь что будет...
