Если бы Галя знала, что прадедушка проснется в Леше, она бы, думаю, не стала бы убеждать мужа в необходимости последовать примеру Кадышевичей и Златопольских и немедленно эмигрировать в Соединенные Штаты. Но Галя этого не знала и выпустила джинна из бутылки. За двенадцать лет, что прошли с момента их отъезда, они только в Америке сменили восемь городов. Я не считаю Италии, где Леше сначала не нравилось в Риме, потом в Остии и, наконец, в Ладисполи.
В прошлом году мы встречали Новый год в Лейк-Тахо. Днем Лешка в дорогом костюме осторожно спускался с гор, а вечером хватал гитару и кричал нам: «Помните? “Поспели вишни в саду у дяди Вани...”» Галя призналась моей жене, что боится распаковываться. Как только ей начинает казаться, что из Лешки улетучился дух беглого Кона, он начинает собираться в дорогу. Правда, каждый раз условия становятся все лучше. Лешка – отличный тренер по фигурному катанию, а Галя – бывшая гимнастка и замечательный хореограф, и они в Америке – нарасхват.
– Пора школу открывать, – рассуждала Галя. – Но разве с ним можно хоть что-то планировать?
– Поговорите с папой! – попросил меня их сын Димка. – Надоело таскать вещи, он категорически отказывается от грузчиков... И вы же знаете, у нас рояль...
...Приехав в Чикаго, Лешкина семья с неделю жила у нас. Лешка бродил в окрестностях улицы Диван в поисках подходящего жилья. Я не торопил его, но Леша ужасно желал поскорее заказать клеющуюся этикетку с собственным адресом, наклеить ее на конверт и отослать куда-нибудь. Наверное, это тоже было проявлением прадедушкиной генетики.
На девятый день своей американской жизни Леша вернулся к вечеру полностью счастливым. Он потащил нас смотреть «апартаменты». Три комнатки располагались на третьем этаже трехэтажного дома.
– Летом под крышей будет жарко, – сказал я.
– Замечательно, – ответил Леша. – Я так продрог в той жизни...
В единственную спальню Леша прописал свою бабушку. Я помню эту потрясающую женщину с собственного детства. Она курила папиросы и постоянно прощалась с нами.
– Какой хороший сегодня день! – говорила Лешина мама, подогревая вкусные блинчики для нас, в ту пору восьмилетних.
– Жаль, что не дожить мне до вечера... – откликалась бабушка. – Давления совсем нет. Сердце дорабатывает по инерции...
– Как вы себя чувствуете? – вежливо спрашивал я на шестнадцатилетии друга. Ответом служил печальный вздох, означавший горькое недоумение бабушки по поводу моей беспросветной глупости – ну разве не видно, что до последнего вздоха человеку осталось всего ничего?!
Первую Лешкину свадьбу бабушка чуть не испортила, мастерски разыграв сцену падения в обморок. Во время второй свадьбы я стоял рядом с ней и поддерживал на всякий случай: когда Лешка стал расписываться в брачных ведомостях, она доверительно прошептала:
– Вот и пульса нет...
Однако, несмотря на наличие у бабушки неизлечимых недугов, она продолжала курить папиросы, смотреть передачу «Служу Советскому Союзу!», пить кефир и вообще – жить. Леша рассказывал, что когда бабушка узнала о предстоящем отъезде, она улыбнулась и промолвила:
– Вот этого мне уже не вынести. И слава Богу!..
Впрочем, она доблестно держалась в Австрии и в Италии. Превосходно перенеся длительный перелет через океан, она прибыла в Чикаго и, едва завидя меня в аэропорту, сказала:
– Вот, приехала помирать на чужбину...
Короче, бабушку расселили в спальне, и она тут же приступила к своему обычному занятию – закурила папиросу и стала дожидаться смерти. Маму и дочку они устроили во второй комнате, сами расположились в третьей, а сын на раскладушке устроился на кухне.
Через четыре месяца к ним пришел багаж. Он состоял, в основном, из предметов бабушкиного туалета. Кроме этого, прибыл рояль. Поскольку в этой семье только бабушка и Леша могли похвастаться музыкальным слухом, было ясно, что именно она настояла взять с собой инструмент, втайне надеясь, что, почувствовав приближение смерти, она успеет сыграть фрагмент из любимой «Волшебной флейты».
Как-то Леша пришел ко мне грустный. Я знал, что с бабушкой ничего случиться не может, и поэтому не стал задавать никаких вопросов.
– Старик, – начал он. – Ты знаешь, что я – интернационалист. Но я не могу больше жить в этом аромате Ганга. С моими соседями что-то случилось! Они все время готовят национальные блюда! Это невыносимо. Вдобавок еще и жара... Словом, я решил переезжать. Как ты на это смотришь?
Я смотрел на это положительно. Потом я вспомнил о рояле и посмотрел на это отрицательно.
– Ты потеряешь денежный залог, – сказал я.
– Я уже договорился. И даже нашел другую квартиру! – воскликнул он.
За два года своей чикагской одиссеи Леша сменил четыре квартиры. Сначала он метнулся в Скоки, но вскоре вернулся на Диван, откуда десятимильно шагнул в Вилинг. Рояль они таскали за собой. Вернее, таскали его мы, проклиная мастеров, век назад изготовивших его из особо тяжелых пород дерева.
К обычным трудностям американской жизни добавилась еще одна: обычно тихо умиравшая бабушка, привезенная в Вилинг, неожиданно взбунтовалась.
