Настя знала одно – теперь можно любить его без страха, что будет еще больнее. Сначала она прожила неделю, отрицая и не вспоминая, что произошло. Но с каждым днем без него ей становилось все хуже. Пусто, пресно, постыло. И страшно, что так отныне будет всегда.
Вечера стали до ужаса одинокими. Маму выписали из больницы, но она все равно продолжала лежать в своей комнате, не в силах подняться с постели. Отец пропадал на работе целыми днями, пытаясь сбежать из грустного царства, в которое неожиданно превратился их дом.
Любовь казалась ей полетом бумажного самолетика. Чем выше взлетит – тем дольше будет лететь. Что ж, тем больнее будет и падение.
Она долго ждала от него хоть намека, что все наладится, что он все исправит и не позволит им быть несчастными. Но Сергей все тянул и молчал. Он не был готов прямо сейчас решительно спасать, увозить ее куда-то. Да и разве он достоин ее?
Он был глупцом. Искал отговорки. Страдал для приличия. Обманывал себя, рассказывая всем, что у него не было выхода, что Настя все сама так решила. И жил, не сомневаясь в своем выборе, дальше.
Настя же зависала в сети. Каждый вечер, каждый час она следила – не загорится ли аватар Сергея зеленым кружочком. Каждый раз, когда она видела, что он «в сети», сердце начинало биться чаще. Где-то там, далеко, он жив. Возможно, у него был загруженный день, он с кем-то общался, видел интересные случаи на практике. Теперь он поужинал и зашел в интернет, чтобы посмотреть новости или написать кому-то.
Она следила за ним, хоть и понимала, что это ненормально. Этот зеленый кружок на его фотографии стал для нее светом маяка в темной действительности, как у Гэтсби. Она изучала, какие новинки сериалов он поместил себе на стену. Слушала песни, которые он добавил к себе в аудиозаписи: каждую столько раз, что они начинали нравиться, и тогда она добавляла их себе в плейлист.
Она гадала, думает ли он о ней, когда проигрывает треки: ведь это что-то да значит, если в словах любой песни ты находишь свои собственные мысли о конкретном человеке.
Холод в ее груди невозможно было отогреть никаким чаем, никакими кофтами и одеялами. По сравнению с ним зима за окном казалась пустяком. Чем занять свой день? Свою ночь? Свою жизнь?
Она ложилась спать в надежде, что ей приснится их несбывшийся счастливый конец. Но чаще приходили кошмары, и она просыпалась на мокрой от слез подушке – к ее сожалению, не от ласкового голоса любимого, а все в том же стылом одиночестве.
Так Настя просуществовала почти год. Перестала выходить из дома, прогуливала пары. Я старалась заглядывать к ней почаще, но это был словно совсем другой человек. Потерянный взгляд, погруженный в какие-то свои, неведомые мне мысли, и разговоры о сериальных историях вперемешку с истинными воспоминаниями.
Может, он поступил верно, полностью исчезнув из ее жизни. Через пару месяцев она забыла его голос. Потом – лицо. Она чувствовала, что меняется, что прошлая Настя тонет в ней новой. Знала, что меняется так же и он. Значит, однажды встретившись снова, они не узнают друг друга. А те, кем они были когда-то друг для друга, покажутся им незнакомцами.
Лишь тоска после разрыва не проходила: Настя все еще скучала, но по кому или чему, теперь не могла вспомнить. Она чувствовала, что лишилась чего-то ценного и нужного, и находила отдушину от мучений в фантазиях. Ей хотелось быть рядом с кем-то, позвать его в кино, в кафе или парк, пройтись рядом, обнявшись, и, может быть, снова почувствовать себя нужной и защищенной. Но потом она вспоминала, что они с этим кем-то еще даже незнакомы.
Никто из них так и не осмелился написать другому первым.
В то время к ним в дом и начал наведываться Тимур. Я столкнулась с ним однажды, выходя из Настиной комнаты.
– Какие люди, – ухмыльнулся он мне.
– А ты тут что забыл, – удивилась я.
– Мы с Настей давние друзья, с раннего детства. В отличие от всяких бедных сироток, пытающихся примазаться к богатым.
Я никак не смогла на это ответить. Он мог обидеть меня мимолетом, просто так, от скуки. Мы пересекались и позже, в гостиной или в коридоре, и каждый его взгляд был для меня отрезвляющей пощечиной. Иногда он выходил из комнаты матери Насти, бывало, сидел с бутылкой пива в руках на диване перед телевизором с Настиным отцом.
Настя же так ослабела от всех переживаний, что перестала огрызаться на Тимура. И в последние месяцы они вполне даже неплохо общались. Я знала, что нечто грядет, что он что-то задумал. Жаль, Настя не замечала этого.
До тех пор, пока он не сделал ей предложение.
Настя растворялась в любимом без остатка, а потом словно создавалась заново, с нуля.
Сергей брал ее жадно, а она наслаждалась, ощущая его страстное дыхание, его теплую кожу, по которой скользят ее пальцы.
Она бы хотела отдать ему все, что он потребует, максимально полно, до слез опустошения в конце этого безумного пути.
Он, заметив холодные капли на ее щеках, осушил их горячими губами, погладил нежно ее волосы, заглянул устало в уже сонные глаза. А потом уснул и сам.