В тот день я словно побывала в другом мире, в высшем обществе. Это было невероятно, и мне понравилось быть среди таких мудрых и важных людей. Знакомство с Настей и попытки дружить с ней обрели для меня еще большую ценность.
Мне казалось, что с завтрашнего дня изменится вся моя жизнь. Я ждала звонка от Насти, может, сообщения, очередного приглашения.
Но чуда не произошло. Подруга не объявилась до самого конца лета. Я больше не была в той квартире ни разу, а вскоре они и вовсе ее продали.
Пришло время поговорить о детстве не теми сухими фактами, что рассказывают обычно люди друг другу при знакомстве, а описать то, что запомнил маленький ребенок, сохранил внутри, даже будучи уже условно взрослым.
Как бы ни старались наши родители, мы все выходим из детства с травмами. Просто у кого-то остаются неглубокие царапинки, а у других – вечно кровоточащие, отзывающиеся глубокой болью рубцы.
Пережив свое детство достаточно неплохо, я с достоинством вынесла все выпавшие на мою долю в этой безумной рулетке трудности.
Я росла со змеей на шее, обвившей меня с первого дня жизни, и не имела ни малейшего опыта, как это – жить без нее.
Я не знала, в какой момент она приласкает, а в какой – ужалит. Когда меня позовут с собой в магазин, а когда бросят одну в квартире. Когда накормят, а когда днями напролет будут держать без еды, отвечая на детские слезы наглыми ухмылками. Живя в ужасающе холодном одиночестве, я принимала оскорбления за заботу, считая их проявлениями внимания, а редкий интерес от скуки – за любовь.
Я настолько привыкла жить со змеей, что, когда выросла и спаслась от нее, сама стала ею, и теперь жалю себя даже намного больнее. Ученик всегда превосходит учителя.
Я чутко улавливала, что в конкретный момент от меня хотят. Помню, что единственным возможным для меня уходом из страшной реальности были фильмы.
Ежедневно я просила включить телевизор, и пусть там было всего два канала, все же умудрялась находить кино, смотрела урывками, поздними вечерами, пока мама была занята своими гостями. Потом днями напролет прокручивала в голове увиденные сцены, диалоги, мелодии. Воспроизводила фильмы в воображении, мысленно проживая увиденное снова и снова. Иногда придумывала собственные истории, представляя, как однажды сниму фильм сама.
И еще я мечтала спасти маму от алкоголизма. Помню, как сидела на кресле в холодном зале, завернув озябшие стопы в подол юбки, и пыталась погрузиться в очередной топорно отснятый российский фильм.
– Кир, я схожу. Я быстро.
Она сидит в соседнем кресле, волосы растрепаны, губы потрескались до корочек, глаза – мутное стекло. Мыслями она далеко отсюда. Ненасытная змея внутри нее требует очередной дозы. Я – еще совсем ребенок, но понимаю, куда мать собирается, и потому начинаю плакать.
– Пожалуйста, не иди. Не надо.
– Не плачь, все равно пойду.
Но остается сидеть и качается взад-вперед, словно что-то внутри еще держит ее и не дает сорваться в бездну.
– Пожалуйста, пожалуйста, – вскакиваю с кресла, падаю на пол и прижимаюсь к ее ногам.
Я верила, что если буду достаточно хорошей, если буду стараться лучше – она поправится, она не уйдет. Она полюбит меня. Это я всегда и во всем виновата, во всех ее горестях. Но, выпрашивая даже скудные крохи внимания, я все равно была для нее напоминанием, живым доказательством того, что ранило ее однажды, о чем она мечтала забыть и что пыталась утопить в пьяном угаре. Когда тебя выкидывают, как ненужную игрушку, оставляют, словно совершенно незначительный эпизод своей жизни, коих будет впереди еще предостаточно, – такое обидное расставание кого-то бы, возможно, закалило, но мою мать оно сломало.
Ребенок у ее ног – последняя капля в переполнившуюся чашу. Мать вскакивает с кресла, руки сжаты в кулаки, дрожат. Мой прилив заботы и жажда близости обрубают последние нити, удерживающие ее.
– Прочь, – с презрением выплевывает она.
Как и прежде, я не смогла, у меня не получилось. И теперь страшно оборачиваться в пустоту, оставшуюся после ее ухода, тревожно думать, когда же она вернется.
Я залезаю обратно в кресло и снова привычно пытаюсь убежать из мира, который слишком суров, в миры, которые теплы, но нереалистичны.
Они сидели за столом, расслабленные и умиротворенные. Здесь каждый был самим собой, никто не боялся, что не найдется тем для разговора, и беседа текла сама, свободной рекой. Порой она утихала, и наступала тишина, но ее безмолвие никого не тяготило. В этой тишине были слышны лишь хруст хлеба, тиканье часов да треск свечи. Каждый мог задуматься, и, как только в голове возникали новые вопросы или идеи, снова рождались слова и сплетались в неторопливую беседу.
Я наблюдала за разговором. Обсуждая незнакомых мне поселковых, обмениваясь мнениями и перешучиваясь, они понимали друг друга с полуслова. Здесь царило чувство единства, семьи, где родители вместе, в идиллии, и ты знаешь, что неслучайно появился в их жизни: тебя ценят, ты – результат любви и взаимопонимания, тебя ждали, и ты был им очень нужен.