На другой день пехота впереди нас наступала. У их пулемэт перестал строчить. Командир роты побиг до пулемэта. А финны его и ранилы в колено. Он как закричит. А у их санитар в окопе лежит — не выжмешь. Я глянул, думаю — «Треба взаимопомощь» — ваш комиссар завсигда так говорит… Ведь не чужой же.
Из окопа ползком полиз. Скилько полз — не помню. Сниг кругом от пуль копошется. Дополз, хвать командира за рукав, да и протяг снижком до наших окопов. Как хирург, зачал бинтувать. А тут еще ранетый подбегае: шкуру у его с руки сняло.
— Детка, — говорит, — поможи мне.
Сам стоит, а пули летят. Положил я его и тоже помощь дал.
— А сегодня куда бегал? — спросил комиссар.
— Сегодня поранило двух. Дило так було. Дывлюсь — выстрела нэ слыхать, а упал боец Маленкин. Старшина и кричит: «Бегом, сюда!» А пули лопотят над головой. Перебежками подлиз я к Маленкину, а финны опять зачалы строчить. Я уж не знаю, что и робыть. Попросил я старшину, он и дал мне Васильева на помощь. Взялы мы Маленкина пид руки и поползлы, а вин кричит: «Ноги померзлы!» Я валенки ему скинул и зачал ноги растирать, а Васильев и говорит: «Брось ты это дило. Все мы через тебя тут погибнем». Ну я его лечь заставил, кончил оттирать и говорю: «Бери ране-того». А тут самого Васильева ранило. Перебинтувал я его, говорю:
— Лежи. Побегу за лодочкой.
Бигу, а мине как засыпае, я в сниг. Опять бигу, опять в сниг. Так метров сто. Ну, принес лодочку, положил поперва в нее Васильева и отвез. А потим и Маленкина отправил.
— Ну и что ж, живы? — спросил Чарухин, приподнимаясь с койки.
— Старался, чтобы живы булы.
— Молодец Коваль, — сказал комиссар. — Вот кончится война, домой приедешь, опять за трактор возьмешься.
— Ни, боже мий, — улыбнулся Коваль. — Какой там трахтор. Кончим воевать, пиду учиться. Голову разобью, а главным хирургом буду. — Он нахлобучил ушанку и перекинул через плечо медицинскую сумку. — Надо до своих итти.
— А ты заходи, Коваль, заходи почаще, — сказал комиссар. — Да осторожней будь. Не лезь зря под пули.
— Ни, я буду остэрэгаться, — улыбнулся Коваль.
— Вот тебе и «детка», — усмехнулся комиссар. — Все у него просто да незаметно, а ведь дела большие делает. За людей-то как болеет.
Сергея Ивановича Сухарева знал весь автобат.
Небольшого роста, худощавый, с деловым видом, он всегда был чем-то занят. Три раза в день он закидывал за плечо винтовку и поспешной деловитой походкой уходил за несколько километров на полевую почтовую станцию. Возвращался с мешком, туго набитым письмами и газетами, с перекинутыми на веревках через плечи посылками.
— Вот идет наш Наркомпочтель, — завидя в окно Сухарева, говорил Садков и, выбегая навстречу, с почтительным видом широко распахивал двери.
Сухарев принимал это, как должное, быстро проходил к своей койке и молча разбирал газеты и письма.
— У вас, товарищ Сухарев, такой вид, точно вы государственной важности дело делаете, — поддевал его Садков.
— А как же, — невозмутимо отвечал Сухарев. — Ты вот на бойцов погляди после того, как они письма получат. У каждого своя забота о семье. А как ему из дому пришлют весточку, он совсем другим человеком становится… С него забота спадает. Дело свое лучше делает. Вот как…
Потом он шел по ротам и с торжественным видом, точно это были ордена, раздавал письма и посылки.
В свободное время он усаживался на своей койке, чистил винтовку или что-нибудь зашивал, а то просто прислушивался к разговору товарищей.
Сухарев всегда и всем был доволен. И тем, что он был на фронте, что у него нужная и почетная обязанность, и письмами, которые получал из дома. Он не любил много говорить, но однажды рассказал товарищам, что о его семье хорошо заботятся на родине, жена от правления колхоза получила четыреста рублей и обеспечена дровами на всю зиму… Все было в порядке.
Иногда он вспоминал свой отъезд из колхоза. Его вызвали в военкомат и предложили ночью явиться с вещами на вокзал.
Разве можно в несколько часов передать все делопроизводство колхоза? Было уже поздно, когда он закончил дела и собрался домой. Как бы тут не затеряли без него нужных бумаг. Он не любил беспорядка.
В свежем, чуть влажном воздухе пахло прелой листвой, над головой в прозрачном голубом свете плыла луна, а по земле ползли темные, отчетливые тени.
Когда он шел из правления колхоза, в окнах райкома партии горел свет. Сухарев знал, что дома его ждут родные, но вдруг решил зайти к секретарю райкома. Ведь не каждый день посылают на фронт.
Он был возбужден и горд. Ему необходимо было рассказать о своих мыслях и чувствах. Ну, что из того, что он беспартийный. Разве беспартийный не может зайти в райком партии?
Он даже приготовил длинную речь, но, пройдя в комнату секретаря, сразу забыл ее. Но он все-таки сказал, что надо. Он обещал быть мужественным и храбрым, обещал защищать родину до последней капли крови.
Сухарев шел из райкома партии, и в ушах его звенел горячий взволнованный голос секретаря.
И снова в свежем, чуть влажном воздухе пахло прелой листвой и над головой плыла луна.