Родине надо служить всюду. Разве плохо быть почтальоном? Нужное, большое дело. Вот, хотя бы, его первый рейс. Надо было отнести почту и газеты на границу в штаб дивизии. Но когда он добрался до Погран-Кондуша, дивизия уже ушла с боями вперед, и никто не знал точно, где она теперь.
Как же вернуться назад, ничего не сделав? Это было совершенно невозможно. Сумка с письмами и газетами оттягивала плечо, на груди были спрятаны пакеты с донесениями. Нет, дивизию надо было найти. Значит, придется итти одному. Но ведь ходил же он один по ночам в прошлые годы в деревне, когда еще были кулаки. Они не могли простить Сухареву то, что он разыскивал спрятанный ими хлеб.
У шлагбаума его предупредили, что по прямой дороге пройти нельзя, она еще заминирована. За финским селением Мансила влево отходит тропинка к хутору. За ним старая дорога — по ней и надо итти.
Он шел по дороге ровным, быстрым шагом. За серыми изгородями стояли пустые дома с распахнутыми дверями.
Наконец он заметил отходящую влево тропинку. Она была узкая. Спускались сумерки. Он пересек широкую поляну и очутился около редкого леска. Вот мелькнули крыши домов. Сухарев остановился и долго прислушивался. Кругом было тихо.
Стараясь приглушать шаги, он настороженно оглядывал дома, дворы, сараи с распахнутыми дверями.
Все гуще становились сумерки. Сухареву стало не по себе. Хотелось остановиться где-нибудь у дерева, прижаться к стволу и простоять до утра, пока не засветит солнце.
Но он вспомнил ночь у себя на родине, и луну, и свою взволнованную речь у секретаря.
— Эх ты! — чуть слышно сказал он себе с укором. — Тоже оратор…
Звуки собственного голоса ободрили его.
Дорога вилась среди густого темного леса. Хоть бы один человек, хоть бы одна машина навстречу. Вот сбоку небольшой белый домик. Может быть, лучше заночевать? Мало ли кто бродит по лесу? Нападут, отнимут письма и пакеты…
У дома гладкий, нетронутый снег. Видимо, тут никого нет. Он тихо прошел к сараю и чиркнул спичкой. До самого потолка сарай был набит соломой. Он пролез поглубже и зарылся в солому.
До утра он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к малейшему шороху. Его давило одиночество, — казалось, что он навсегда затерялся в этих непроходимых, чужих лесах.
Утро было яркое, солнечное. Он шел по дороге, но теперь навстречу изредка попадались машины.
Селение Каркку финны не успели сжечь, они не успели даже выгнать из него жителей.
Штаба дивизии здесь уже не было. Надо было итти дальше, в город Сальми. Как туда пройти? У кого узнать дорогу?
Сухарев настороженно оглядывал проходивших финнов, прислушиваясь к незнакомому говору.
У порога красного домика стоял высокий финн. Он о чем-то разговаривал с ребятишками, не выпуская изо рта толстую неуклюжую трубку. Помогая жестами, Сухарев спросил, где дорога на Сальми. Может быть, человек, услышав знакомое название местности, поймет, чего от него хотят?
Но финн понимал по-русски. Он вынул изо рта трубку и пригласил зайти в дом.
Нет, с казенной почтой Сухарев не зайдет к нему. Но зачем зря обижать человека? Сухарев сказал, что торопится, и угостил финна папиросой.
— Вы таких хороших, небось, не курите? — спросил он улыбаясь. — А у нас их сколько хочешь.
Они стояли у порога и мирно разговаривали.
Какая у человека бывает гордость, когда он говорит о своей стране! И обычно скупой на слова, Сухарев рассказывал о своей родине так много, как никогда в своей жизни.
Но надо итти дальше. Теперь он знал дорогу.
В этот день он догнал штаб дивизии и передал почту.
Как все удивились, когда узнали, что он пришел один! В лесах ведь действительно бродят финские банды. И почему его так благодарили товарищи?
Он ничего не рассказал о себе в автобате. Но за него это сделали приехавшие вместе с ним бойцы.
А на другой день в стенгазете появилась о нем статья, написанная комиссаром.
Сухарев старательно переписал ее и, вместе с письмом, послал домой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как темны ночи в финских лесах! Только в нескольких шагах от себя можно еще что-либо разглядеть, а дальше стволы деревьев и кусты сливаются с темной мглой. Каждую минуту теряется вытоптанная тропинка, и ноги по колено проваливаются в хрустящий, с тонкой ледяной корочкой снег. До боли напряжены глаза.
И много можно вспомнить, когда с винтовкой стоишь в дозоре, а там, у темной полоски леса, враг. В особенности тогда, когда только что пришел из дальнего пути.
Может быть, Сухарев и остался бы отдыхать в доме, если бы не встретился с комиссаром. Всю жизнь он будет помнить первую фразу комиссара. Кругом стояли товарищи и слышали эти слова. Потом комиссар сказал, что утром в одной из землянок на линии обороны назначено заседание партбюро. На нем будет рассмотрено заявление Сухарева о приеме его в кандидаты партии.
— А сейчас надо отдохнуть, — посоветовал комиссар. — Идите в роту, выспитесь.
Но он не мог оставаться в помещении и, захватив винтовку, пошел в оборону. Он хотел в эту ночь быть вместе с товарищами.