Только поздно ночью они кончили шитье рукавиц. И потому теперь особенно трудно было вставать. Но пробу надо было взять. Сейчас же после перехода границы они с комиссаром установили этот порядок. Мало ли что могло случиться в чужой стороне? Пусть лучше погибнет один человек, чем отравятся все бойцы. Перед каждой раздачей пищи она или Вера ходили в кухню и брали из котла пробу.
В прихожей вповалку, прямо на полу, прижавшись друг к другу и держа в руках винтовки, спали связисты. Тускло светил фитилек из марли, вставленный в небольшую бутылку с бензином. Перед выходной дверью на террасу у стены темнел «максим», рядом стояли ящики с пулеметными лентами. В комнате политчасти слышались голоса, и сквозь неплотно прикрытую дверь виднелся свет.
На дворе стояла мгла, морозный воздух обжигал лицо. Плотно прижавшись к стене, закутанный в доху, стоял часовой.
— Всю ночь молчат, — с тревогой сказал он. — Может, что затевают? Как бы в обход не пошли… А ночка-то темная, ни зги не видать.
— Не пропустят. Тут кругом достаточно народу, — тихо ответила Шилова.
Обогнув дом, она пошла к сараю, где находилась кухня.
У плиты с деловым видом стоял главный повар Харитонов и большим черпаком помешивал в котле. Глаза у него были красные, лицо землистого цвета: он зевал, с трудом перемогая сон. Рядом бойцы чистили термоса и ведра. В них отправляли пищу на линию обороны. Люди работали медленно.
Суп был густой и наваристый. Шилова вытащила пакет с витаминами и отсыпала повару нужное количество таблеток.
— Перед самой раздачей опустить в суп и хорошенько перемешать. Только с таблетками не кипятите.
Затем вышла наружу. Надо было еще зайти в роту и осмотреть больных.
Ночью с пакетами из штаба дивизии Сухарев принес комиссару короткую записку от Горчакова. Он описывал все, что с ним случилось. Рана заживает, скоро его выпишут из дивизионного госпиталя, и тогда он проберется в автобат.
«Не знаю, как уж и показаться вам на глаза. Все, что можно, сделал, а все же бочку бензина потерял. Как вспомню, что не смог довезти — кровью сердце обливается», — писал он в своей записке.
Комиссар громко прочитал письмо вслух, и его слушали с неослабевающим вниманием.
— Ну, что же делать, — с сокрушением сказал Чарухин. — Главное человек сбережен.
— Ты философ, — засмеялся комиссар и подозвал к себе Бодрова. — Ну, что у тебя, много заявлений?
Бодров вытащил папку и, открыв ее, стал перебирать анкеты.
— Больше всего заявлений подано в партию, когда выходили в оборону. И сейчас ежедневно присылают.
— Ты только не затягивай — быстрей оформляй. Если не у всех есть рекомендации — надо помочь в этом деле. Ведь каждого человека мы знаем.
Рано утром комиссара разбудил громкий крик. Поступаев вертелся по комнате, размахивая листам бумаги. Комиссар с удивлением смотрел на него и ничего не мог понять.
— Товарищ комиссар, оперативная сводка Ленинградского округа! Только что принял, — сказал Поступаев.
— «На Карельском перешейке в результате успешных действий наших войск», — начал читать комиссар, — «захвачено тридцать два оборонительных укрепленных пункта, из них двенадцать железобетонных артиллерийских сооружений. Захвачено двести тридцать пулеметов, восемьдесят два орудия. Противник, не выдержав натиска наших частей, отходит, неся большие потери».
Чем дальше он читал, тем сильнее охватывало его волнение. Ему самому захотелось громко разговаривать, смеяться. С особым удовольствием выговаривал он цифры и каждый раз, делая паузу, победоносно оглядывал радостно улыбающихся товарищей.
— Двести тридцать пулеметов! — возбужденно кричал Покровский. — Вот это — да!
— А восемьдесят два орудия? — подхватил Чарухин.
Все говорили, не слушая друг друга, и утихомирились только, когда кто-то из прихожей удивленно приоткрыл дверь.
— Побегу, вывешу на доску, — решил Поступаев, — пусть все читают.
— Надо дать знать в оборону, — сказал комиссар Бодрову. — Наладь это дело. Разошли ребят, дай знать политрукам.
— А сегодня веселый день, — сказал Покровский одевавшемуся комиссару. — Ишь, как с утра шпарят. Под такую музыку да вступать в партию — не всякому дано.
День действительно был звонкий. Предутренний туман разошелся, и на голубом, чистом небе виднелись летевшие на север самолеты.
— Как медленно двигаются — перегружены, — сказал Бодров. — А «Мария Ивановна» что делает? Вот разрезвилась, без перерыву ухает.
«Марией Ивановной» бойцы прозвали пушку, стоящую у перекрестка дорог.
С линии обороны доносился гул и перекатная стрельба. Только у церкви и в стороне высотки, где стояла рота Захарова, было тихо.
Чтобы сократить путь, комиссар с Бодровым пошли по тропке за баньку, но как только вышли на ровную прогалину, над ними засвистели пули… Бодров пригнулся и прямо по целине побежал к лесу.
— Сюда! — звал он комиссара и, когда тот догнал его, взволнованно сказал: — Вчера тут еще не простреливали, а сегодня где-то кукушка, видно, засела.
Они вышли на обычную дорогу и пошли по ней. У конца, в небольшом перелеске, стояла тщательно замаскированная батарея. От нее во все стороны шли прорытые в снегу хода.