Затем, под стук отбойных молотков, слабо доносившийся с окраин, откуда-то с Ист-Ривер, пока солнце двигалось по летнему небу, освещая пыль на улицах, он впервые подробно рассказал ей, как и почему должен был скоро разориться. Не требовалось быть бухгалтером, чтобы все понять. Это казалось совершенно ненужным, но именно так обстояли дела. Для него, а теперь и для нее, мир, который после завершения войны и его возвращения из армии стал прекрасным и спокойным, теперь несколько изменился.
Какие бы снотворные ему ни давали, они отменяли силу тяжести и время и расслабляли его проблесками вечности, проскальзывающими у него между пальцами, прежде чем он полностью отключался. По утрам, когда вечерняя доза уже не действовала, горячее, раздражающее ощущение под кожей было желанным, как прохладный дождь, ибо означало, что он, пусть и ненадолго, будет в ясном сознании. Хотя в августе город наполовину опустел, в восемь утра Амстердам-авеню бывала запружена автобусами. Колокола церкви Св. Иоанна громко возвещали время, еще не раскаленное солнце висело довольно низко на востоке, и все кварталы с восточной стороны подпирались черным клином тени.
Скользя среди расслабленных воспоминаний и грез, он не мог отличить одно от другого. Хотя солнце начинало припекать западные фасады во всем городе, Гарри был с Кэтрин в Амангасетте, где стояла июльская ночь, песок и ветер были холодны, а о берег бились волны. Слева бурлил черный океан. Справа по прямой дороге через дюны шел нью-йоркский поезд, чей свисток звучал скорбной нотой, пока он не минует переезд, заливая путь перед собой ослепительным светом. Они лежали на склоне дюны. Иногда летняя ночь тоскует по зимней ясности и по твердости вещей, отсрочка которых всегда временна. Согревая друг друга в объятиях, они это понимали.
Он был один. Стены комнаты были окрашены в бежевый цвет. Протестантский крест – только дерево, без Иисуса – висел на внутренней перегородке напротив двух больших окон, наполненных солнцем, которое вскоре поднимется над облаками. Тогда его свет рассеется, словно сквозь хлопковую ткань, но теперь он напоминал поток белого золота, прорвавший плотину. В большинстве своем больничные палаты не бывают такими просторными, в них нет ни букетов в китайских вазах, ни изящной английской мебели. Он представления не имел о существовании подобных больничных апартаментов, пока не проснулся в одном из них в больнице Св. Луки, куда Кэтрин перевела его после звонка отцу.
Когда к нему вернулась способность говорить, он рассказал ей, что большинство больниц, которые он видел, были госпиталями, размещенными во влажных палатках, где неразличимыми рядами лежали сорок человек, среди которых было много умирающих. Через прорехи в брезенте просачивался дождь, собираемый в ведра, о которые спотыкались медсестры и санитары. О мертвых не скорбели, их просто выносили в мешках. Стенки сотрясались ветром и громом артиллерии, участвовавшей в боях, из-за которых палатки никогда не пустели.
– Когда ты на свои пожертвования содержишь целый больничный корпус, то получаешь возможность лежать в такой палате, как эта, – сказала она, – с такой скромной оплатой дополнительных услуг, что это похоже на мошенничество. Когда в этой больнице лежат не те, кто ее содержит, ее занимают южноамериканские диктаторы.
– Я не делал никаких пожертвований.
– Я тоже. Ни один из нас не заслуживает этой палаты, но мы ее получили. Будешь беспокоиться о справедливости, когда поправишься.
Каждый день Кэтрин приходила в десять утра, и, не считая трех получасовых перерывов, во время которых она быстрым шагом обходила кампус Колумбийского университета, оставалась с ним до пяти вечера, если не было репетиции. Просыпаясь, он чувствовал прилив сил и энергии. Но они быстро иссякали, и, если ничто не отвлекало его внимание, он снова засыпал. Он спал даже в присутствии Кэтрин, пока она читала, сидя на диване под крестом. Диван стоял достаточно далеко, а сама комната была такой большой, что во время грозы, когда становилось темно, как будто наступало затмение, ей приходилось включать лампу для чтения, пока струи дождя хлестали в окна.
Такие размеренные и сильные дожди, которые часто идут в августе, усыпляли его, как ничто другое, и поскольку она старалась не разбудить его, когда уходила, то казалось, что она возникает и исчезает сверхъестественным образом. Он хотел большей власти над вещами, но ненасытная потребность организма в отдыхе, снотворное и тишина его палаты одерживали над ним верх.
Открылась дверь, и вошла дневная медсестра, почтенная ирландка с зелеными глазами и пепельно-русыми волосами, с характерным выговором женщины, лишь на одно поколение отстоявшей от беспримесного провинциального говора. Слова лились из нее, как ручеек, бегущий по камням, глубокий, певучий и чистый.
– Молодая леди придет в десять. Кто же это сидит рядом с вами, словно ангел? Вы счастливчик. Вам надо принять ванну хотя бы только ради нее. Вы сможете сегодня самостоятельно идти?
– Думаю, да.
