Хотя всем, кроме Сидни, предстояло переодеться в сценический костюм, они были в красивой одежде и слышали музыку так достоверно, словно уже находились в театре, где в темной бреши между зрительным залом и сценой затаился оркестр, готовый навести между ними мелодичные мосты. Если исполнение окажется вполовину так же хорошо, как репетиции в Бостоне, то большую часть времени зрители непременно будут в восторге, иногда достигающем подлинного блаженства. Сидни был в двубортном пальто и шарфе «Либерти оф Лондон». Чарльз – красивый, сильный и такой же неразговорчивый в реальной жизни, как и на сцене, – в твидовом костюме, готовый к встрече со своей богатой наследницей. Аманда, наследница, которая в реальной жизни наследницей не являлась, была без пальто и одета так, как полагается исполнительнице главной роли, в платье, слишком легком для холода, слишком коротком, со слишком глубоким вырезом – словом, идеальном для вечеринки. А Кэтрин, простушка из Ред-Лайона, Пенсильвания, бывшая настоящей наследницей и, каждый вечер терявшая Чарльза, выступала во французском платье, так чудесно скроенном и притягивающем взгляд, что, когда она проходила через Бостон-Коммон, все вокруг оборачивались на нее, словно в легком испуге. Ее коллеги – режиссеры и бродвейские артисты бесконечной и беспощадной харизмы – поневоле выглядели рядом с ней форейторами.
Шагая вместе со всеми, Кэтрин не заметила, как естественное освещение уступило место галактикам электрических огней, сияющих сквозь ветви деревьев. У служебного входа они столкнулись с группой людей, которые собрались за час до поднятия занавеса, чтобы увидеть Аманду, но либо упустили Аманду из виду, либо решили, что ведущую роль исполняет Кэтрин. Аманда по-королевски улыбалась взглядам, направленным мимо нее. Потом, когда близость премьеры привела всех в движение, их втянуло в театр, словно через воздушный шлюз, и холод Новой Англии пролился на оживленную и ждущую сцену, словно некое волшебное горючее.
Само пребывание в театре превращало их голоса в мощные и прекрасно калиброванные инструменты, звучащие неотразимо, особенно при сопротивлении, как происходит с движениями морских птиц, несомых ветром. На певцов воздействует эхо их собственных голосов. Кэтрин говорила Гарри, что одна из самых замечательных вещей на свете состоит во встрече со своим собственным голосом и в подлаживании к нему, словно в дуэте, так что в результате получается нечто такое, что уже помимо ее воли плывет над аудиторией, поражая как актрису, так и ее слушателей. Да, из тщеславия, отрицать которое ей не позволяла честность, она жаждала известности; как любое дитя богатой семьи, она хотела заработать собственные деньги; но больше всего ей хотелось вот этого – иметь возможность проецировать свою душу за пределы себя самой в те чарующие и свободные мгновения, когда та, ее посланница, играет среди потоков света, наполняющих авансцену. Если она сможет делать это семь или восемь раз в неделю в спектаклях, которым еще предстоит родиться, то это с лихвой окупит все муки, даруемые театром.
Шагая по Ньюбери-стрит под содрогающимися на ветру деревьями, чьи цимбально-жесткие сухие листья занавешивали звезды городских огней, Гарри понимал, что ей предстоит. Имея возможность лишь ожидать, когда поднимается занавес, а затем сидеть и бессильно наблюдать, он волновался больше самой Кэтрин и начинал понемногу осознавать, что чувствовали женщины, всю войну ждавшие возвращения своих мужчин: тревогу, не находящую облегчения в действии. Он думал в основном о Кэтрин. Но и любовь, и молитва, не утрачивая силы, склонны охватывать всех тех, кто этого заслуживает. Так что бостонской осенью, на улицах, казалось, заряженных жизнью, Гарри был тронут и Джорджем Йеллином, одним из коллег Кэтрин, которого она взяла под свое крыло. Джордж был щуплым и невысоким человеком старше средних лет с незначительной ролью, требовавшей ношения тонких, как карандаш, усиков. Он исполнял эту небольшую роль добросовестно, никогда не запинаясь, все время оставаясь незаметным, меж тем как другие возвышались. В свое время он был почти звездой, хотя и не совсем. Теперь все старались быть с ним любезными. Его лицо было символом явного и неизбежного упадка. Гарри видел, как Кэтрин защищает его, иногда сама при этом теряя.
Однажды, когда актеры собрались в румынском ресторане и выпили немало вина в ожидании маринованных стейков с десятифутового гриля, Джордж Йеллин, забывший снять свои карандашно-тонкие усики, сказал: «Знаете, сейчас большинство виктрол[87] работают на электричестве, со шнуром». Это утверждение, запоздавшее на несколько десятилетий, заставило все собрание оцепенеть. Он словно объявил, что кто-то изобрел аппарат, заменяющий газовое освещение. Чувствовался прилив издевательского смеха, который ничто не могло остановить, кроме Кэтрин: та рефлекторно бросилась заслонить его собой.
