– Что? – спросила она, полная предчувствий, но не испытывая страха.
– Мы не хотели сообщать тебе…
– Я что, приемная дочь? – каким-то скрипучим голосом перебила она, слегка потеряв самообладание и почему-то развеселившись.
– Нет, ничего подобного. Ну, немного вроде того.
– Немного приемная?
– Конечно, нет. Ты полностью наш ребенок – биологически, юридически, исторически, полностью. На сто процентов. Не в этом дело.
– Но ты, дорогая, иудейка, – на вычурный епископальный манер сказала Эвелин.
Кэтрин рассмеялась. Она не сочла это шуткой: понимала, что все серьезно, но, тем не менее, рассмеялась, потому что это, чем бы оно ни было, потрясало так сильно, что оставалось непостижимым.
– Я же не удочерена.
– Нет.
– Тогда, – сказала она Билли, – ты тоже иудей.
Всем это показалось невероятно смешным.
– Нет, – сказал Билли. – Я принадлежу к епископальной церкви.
– Я всегда так и думала, папа. Всегда думала про тебя так. – Она замялась. Секунда проходила за секундой. – Это значит, мама… значит, что…
– Да, – сказала ей Эвелин.
– О боже. Тебя удочерил дедушка Томас?
– Удочерили мою мать. Она родилась иудейкой в России и никогда не меняла веры. Это значит, что я, значит, что ты… Понимаешь? Если бы ты вышла замуж за Виктора, мы бы никогда тебе не рассказали. Но раз ты выбрала Гарри, как мы могли не сказать?
– Бога ради, страннее этого нет ничего на свете, – сказал Билли. – Мой внук, насколько я понимаю, будет стопроцентным евреем. Хейлы, одним махом… Я имею в виду, мои одноклассники, знай они, чему суждено случиться, подвергли бы меня остракизму. И уж не решаюсь сказать, что было бы, если бы об этом стало известно моему деду. Каждому хочется, чтобы его дети хотя бы немного походили на него самого. Чтобы продолжаться. Вы тоже захотите, чтобы ваши внуки были похожи на вас. – Он посмотрел на свою дочь и ее жениха. – И я думаю, что они будут на вас похожи, что бы ни говорили все остальные.
– Это правда? – спросила Кэтрин, не ожидая ответа. – Почему вы мне не говорили? Это ошеломляет – вдруг обнаружить, что я до сих пор ничего не знала о такой важной стороне своей жизни. Просто не знаю, что и думать. – Она встала и прошла на нос яхты.
Уселась там у основания бушприта, меж тем как яхта летела вперед, иногда благодаря порыву ветра мягко ударяясь о волны. Гарри смотрел, как ветер развевает ее волосы, и ждал, оставаясь в средней части судна, чтобы она его позвала или пришла к нему сама.
Они уже давно миновали остров, где впервые увидели бакланов, но теперь по левому борту появилось множество других – десятки, а может, и сотни хозяев маленьких зеленых островов, побелевших коряг и сосен, справлявшихся со своими занятиями с простотой и совершенством ста миллионов лет, за которые они изучили стихии настолько хорошо, словно никогда не отдалялись от них, и в этом была своя прелесть, в их отдельности от ветра и моря, но и вечной связи с ними.
Вместо того чтобы вернуться домой, они нашли бухту и стали там на якорь, укрывшись от ветра. Эвелин готовила обед, а Кэтрин по-прежнему сидела на носу, словно бы в горе, но с выражением сосредоточенности на лице. Рискуя застудить ноги в холодной воде, Билли перебрался на шлюпке на берег и бродил по мелководью, выкапывая куахогов. Мясо этих огромных моллюсков выглядело как костистая куриная грудка, а нарезанное с картофелем и сельдереем, позволяло приготовить наваристую новоанглийскую похлебку, прекрасно идущую под рислинг.
Пока в горшке варилась куахоговая похлебка, Кэтрин время от времени поворачивала голову. И, когда обед был готов, им не пришлось ее звать. Она не была ни рассерженной, ни уязвленной, но впала в глубокое спокойствие, в котором не было места для разговоров. Так что обед на «Криспине», чей якорный канат натягивался течением, входившим в обращенную на восток бухту с ее южной стороны и выходившим на севере, протекал в молчании. Они чувствовали умиротворенность, порождаемую близостью к морю, размеренное сердцебиение которого замещает деятельность и шум. Это было именно то, что требовалось Кэтрин, и когда они смотрели на нее хотя бы мельком, она казалась одновременно подавленной, обиженной, довольной и изумленной. Никто не осмеливался заговорить, пока она не сказала:
– После обеда мне хотелось бы перебраться на берег, нарубить дров и устроить там костер рядом со скалой.
– Кто это говорит? – спросил Гарри. – Пещерная женщина или Уильям Батлер Йейтс?
– Осторожнее, Гарри, – сказал Билли. – Помню, однажды я выпил лишнего – впрочем, это дело обычное, – и вместо «Эвелин» произнес «Элефант»[86]. Потребовалось несколько лет, чтобы это загладить. – Он сделал паузу. – И бриллиантовое ожерелье. Так я уразумел, что даже стройную женщину нельзя называть слонихой, даже случайно.
– Все в порядке, – сказала Кэтрин. – Я не против, чтобы он называл меня слонихой или пещерной женщиной. Лесть ни к чему хорошему не приводит.
