«Это правда, Джордж, – сказала она, молодая женщина, вставшая на защиту мужчины, по возрасту годившемуся ей в отцы, – и я готова поспорить, что никто за этим столом не знает вот о чем: мой отец, который работает с людьми, финансирующими такие вещи, говорит, что сейчас начали искать способ сделать радио и виктролы без раструбов. Папа говорит, что, когда это сделают, радио будут такими маленькими, что их можно будет носить в сумочке, и такими надежными, что можно будет бросить его в окно, и оно не разобьется. И провод тогда не понадобится, потому что они будут потреблять гораздо меньше энергии и смогут работать от батареек. – Она обвела взглядом стол, наблюдая за всеми, чей смех она заткнула им в глотку, и добавила: – Бьюсь об заклад, вы этого не знали, верно?»
Хотя Сидни принялся объяснять, почему описанное Кэтрин, учитывая его познания в физике, невозможно, Джордж был спасен, и это было лишь одной из многих причин, почему Гарри любил Кэтрин, как никогда никого не любил и не полюбит впредь. Возможно, будь его собственные обстоятельства не столь мрачны, он не был бы так обеспокоен, но перед лицом надвигающегося банкротства он боялся, что Кэтрин тоже может потерпеть неудачу. Театр полон террора – террора моды, мнений, мести, политики и порочности. Это одна из областей, где, как и во многих других, гораздо больше людей падает, чем возносится. Кэтрин могла защитить Джорджа Йеллина, но кто захочет и сможет защитить ее саму?
И поскольку Гарри не смог бы, он утешился тем, что Бог даровал ей защиту не только в виде красоты и природного таланта, но и в виде тех качеств, которые намного их превосходят и длятся гораздо дольше. Там, на темных, беззвездных улицах, ведущих к театру, он мог наблюдать за женщиной, любовь к которой была для него ближе всего к молитве, на которую дается прямой ответ. Принято считать, что подобных вещей не происходит. Но это, конечно, не так.
Обычная публика в мехах и пальто собралась у театра, бурля от возбуждения, словно волны, качающиеся между двумя яхтами. Наполеоновские ряды ламп проливали на зрителей свой блеск, из-за которого их количество казалось больше, а речь – громче. Среди доставлявших публику автомобилей прибыло и несколько конных экипажей с непременными вдовицами и их деликатными спутниками мужского пола в белых манишках с перламутровыми пуговицами и тростями в руках. Лошади нервничали и, несмотря на свое молчание и подчиненное положение, были самыми выразительными участниками происходящего. Мейер Коупленд когда-то сказал сыну: «Я часто молился, чтобы ты вырос полным достоинства, как конь. Ты мог бы стать намного хуже». – «Как конь?!» – «Да, Гарри, полцарства за коня. Их темпераментом управляет Бог. Они избегают многих нелепостей. Они сильны, нежны и справедливы. Тебе бы повезло. Думаю, тебе повезет». – «Но они же тупые». – «Возможно, они просто спокойные».
Когда открылись латунные двери, до толпы донеслись такие чарующе звуки настраивающегося оркестра, что ее втянуло внутрь, словно пылесосом. Профессиональные музыканты разминаются не гаммами, а запоминающимися пассажами и каденциями, перед которыми так же невозможно устоять, как перед композициями, из которых они взяты или на которых основаны, а иногда они даже превосходят их красотой.
Едва успев понять, что происходит, Гарри оказался в своем кресле, окруженный, словно меховыми и атласными подушечками в ювелирной шкатулке, матронами из Маршфильда, бухгалтерами из Ньютона, диспептиками из Натика и студентами из Гарварда в сопровождении девушек из Уэлсли и Уитона. В ложах сидели вдовицы и их мужчины, выглядевшие и одетые точно властелины колец, ирландские гангстеры со своими девками и молодые Бостонские Брамины[88], казавшиеся статными, нетерпеливыми и пьяными. Своя ложа была у членов клуба «Порцеллиан»[89]. Это Гарри понял по их юношески розовым лицам, по смокингам, по манере запрокидывать голову, прикладываясь к выпивке, и по маленькой блестящей золотой свинке, прикрепленной к цепочке карманных часов, которые один из них все время вытягивал из кармана жилета, думая, что это фляжка. Гарри жил рядом с их клубом и, хотя ни разу никого из них не подстрелил, знал их так же хорошо, как лесничий знает своих фазанов.
Время отмеривалось оркестровыми пассажами, витавшими, словно клубы дыма, становившимися все более и более звучными, приглушенным тяжелым занавесом, постукиванием дерева и канатов, которое сопровождало нечеловечески быструю установку декораций, все учащающимся миганием огней, заполнением мест, звонками и, наконец, наступлением темноты.
Эта темнота на протяжении захватывающего дух мгновения смешивалась с тишиной, пока музыка не хлынула обратно, сопровождаясь быстрым подъемом занавеса – одной из сторон блестящей режиссуры Сидни было презрение к затемненным увертюрам – и появлением прибора, излучающего дневной свет, который хоть и предполагался белым, как июньское солнце, в театре не мог избежать желтоватого оттенка, свойственного лампам накаливания. Начало было благоприятным и сильным.
