Билли и Эвелин остались на борту, чтобы прибраться и пораньше лечь спать, что так легко сделать на слегка покачивающейся яхте, а Гарри с Кэтрин погребли к берегу. Он был рад, что под конец обеда она заговорила. Говорить непрерывно не требовалось. Потеряв из виду яхту, они нашли огромную скалу и устроили возле нее костер. Высушенные на солнце коряги горели легко, и хотя не давали большого жара, но, отражаемого каменной поверхностью, его хватало, чтобы им по-прежнему было тепло, когда наступила ночь и похолодало. Тени плясали на скале, но свет от костра был слишком слаб, чтобы затмить Млечный Путь. При одном лишь свете звезд они все же различали лица друг друга, смягченные, словно при свечах, и слушали волны, ветер в соснах и потрескивание костра.
– Ну, так что ты надумала? – спросил он.
– Как давно твоя семья принадлежит к евреям? – спросила она.
– Пять тысяч лет или около того.
– Ну, так что же ты надумал?
– Ты меня поймала.
– Последние пять часов я делаю все, что в моих силах, – сказала она.
– Расскажи.
– Ты в самом деле хочешь узнать?
– Или мы могли бы поиграть в боулинг.
Она посмотрела на основание костра, где догорали угли.
– Это мгновенно меня изменило, – сообщила она, – но не полностью и не потому, что я этого хотела. Я этого не хотела. Было очень грустно расставаться с тем, чем я была, – не в смысле веры, это поверхностно по сравнению с тем, о чем я говорю, но в смысле того, что я такое. Я смотрела на свое отражение в воде и мало что различала из-за ряби, но я там была, и свет тек мимо меня, словно река, и все было смутным. Я смотрела на свои руки. Медленно поворачивала их и разжимала пальцы. И на свои ноги. Может, ты видел, как я скрестила руки и обхватила себя за плечи, словно успокаивая, поддерживая и открывая саму себя. Боковым зрением я видела свои волосы – ветер то скрывал их из виду, то показывал. И я думала про себя: кто эта девушка, которой я не знала, которая явилась из какой-то страны, о которой я до сих пор никогда не думала? Я не могу пренебрегать ими, всеми людьми, которые родились до меня, которые жили в лачугах Восточной Европы – в Польше, на Украине, в Молдове, в России… Я думала, что мы родом из Шотландии. Ну, насчет отца так и есть. Но я более глубокого происхождения, как и мать, и не могу забыть о тех, от кого она произошла, хотя никогда их не узнаю, потому что все они во мне – раввины в кафтанах и войлочных шляпах, их жены, одетые в черное дети с блестящими трагическими глазами, – это невероятно. И, Гарри, я – это они. Что бы я ни думала о них раньше, теперь они всегда пребудут со мной. Мне для этого ничего не надо делать. Насколько я понимаю, мне ни во что не надо верить, хотя в глубине души все это работает как часы. Сегодня я стала укоренена словно дерево, не имеющее собственного голоса, помимо того, что дается дующим сквозь него ветром. Я только что поняла самую поразительную вещь – терпение, длящееся на протяжении пяти тысяч лет. Последние несколько часов я была неподвижна, но сквозь меня проходило время. Я говорю глупости?
– Нет.
– Эти скелеты в кинохронике, мертвые дети, штабелями уложенные вдоль канав, их ноги, похожие на хворост… Они – это я.
– Так и есть.
– Это все меняет. По-настоящему. – Она высоко держала голову, отказываясь сгибаться под тяжестью переживаний, меж тем как по щекам у нее катились слезы. Кэтрин всегда легко начинала плакать.
– Это вам не чертова постановка Гильберта и Салливана для колледжей, – со злорадством говорил Сидни, когда через Паблик-Гарден и по Бостон-Коммон вел Кэтрин и других звезд спектакля в сторону Вашингтон-стрит. – Мы – американский музыкальный театр. Мы – Бродвей. Остальные равняются на нас, стремятся быть нами. Мы – профессионалы.
Они вчетвером шли бок о бок, остальные участники группировались у них за спиной, ритм их походки выдавал в них людей, постоянно занимающихся пением и танцами, а Сидни в эти минуты был их генералом. Для конца сентября было холодно и сухо, и огни, зажигавшиеся в зданиях по сторонам Бостон-Коммон, искрились, словно зимой.
– Кэтрин, ты не мандражируешь? Надеюсь, что нет. Ты на этой роли собаку съела. Все вы намастачились, причем задолго до отъезда из Нью-Йорка. Несколько недель, что мы здесь, все идет почти безупречно.
– Я мандражирую, – ответила Кэтрин, – но жду не дождусь, чтобы продолжить. Единственная трудность – это время между сейчас и потом.
