– Перебираешь все варианты, не так ли? Вилли Бекон никогда больше не будет со мной разговаривать, о чем я ничуть не жалею. Но даже если бы это было не так, он Виктора не конт-ролирует и никогда не контролировал. Думая о Викторе, надо учитывать одно обстоятельство: у него так много денег, что его дети, внуки и их внуки никогда не будут нуждаться. Если случится депрессия, у него есть наличные. На случай инфляции у него есть недвижимость. Если произойдет революция, у него есть золото. Если начнется война, у него есть минералы, каучук, оружие и продукты питания. Если наступит мир, у него есть потребительские товары. Если начнется процветание, у него есть предметы роскоши. В трудные времена у него есть самое необходимое. Это вроде бронированного автомобиля, и мозг, который им управляет, очень умен, пусть даже не так уж велик.
– Хотя он гораздо страшнее, – заявил Гарри, – но все-таки кажется чем-то средним между Сирсом, Робаком[96] и мастерской Санты. Чего ему надо, кроме Кэтрин?
– Денег.
– Но они у него есть.
– Да, но их приумножение – это единственное увлекательное занятие, которое у него осталось.
– Для меня, – сказал Гарри, – деньги всегда были вещью трудной, но простой. Мне нужны относительно небольшие суммы, и я борюсь, чтобы их получить, но никогда не помышляю получить много. Я думаю, Виктор никогда не разбогатеет настолько, чтобы узнать то, что знаю я: что деньги в высшей степени несущественны. Понимаете, что я имею в виду?
– Конечно, понимаю, – сказал Билли. – Понимал с самого начала. Это одна из причин, почему ты здесь сидишь. Мы не принимаем просто енотов с улицы, особенно жадных.
– Если к нему присмотреться, – сказала Эвелин, возвращаясь к Виктору, – то видно, что его никто не контролирует, а меньше всего он сам. Он сызмальства отказался быть дисциплинированным. Однажды, незадолго до рождения Кэтрин, дети играли в такую игру, где надо бросать карты на пол, и если твоя приземляется на другую, то все тебе и достается. Выиграть предстояло почти всю колоду. Кузен Кэтрин, мальчик того же возраста, что и Виктор, бросил свою последнюю карту, которая вроде бы приземлилась на кучу. Виктор присел и наклонил голову к самому полу. По его версии, петля, высовывавшаяся из ворсистого ковра, не давала последней карте прикоснуться к остальным, но не успел он это доказать, как кузен Кэтрин схватил выигрыш, уничтожая улики. Виктор, вероятно, говорил правду, но с точки зрения взрослых казалось, что карты в самом деле соприкасаются. Вилли велел ему вести себя спортивно и признать поражение, но он не послушался. Он настаивал на том, что выиграл, и выхватывал выигрыш, приходя в ярость. Вилли пришлось его удерживать, а поскольку Виктор дико пинался и кусался, он его ударил. Виктору было девять. Он убежал, сел на поезд и неделю провел на Манхэттене один. Беконы еле это пережили.
– Равно как и Манхэттен, – сказал Билли. – Его вернули им только после того, как он попал в полицию.
– За что? – спросил Гарри.
– За то, что грабил китайских торговцев, – сказал Билли. – Они были примерно его роста, и он знал, что они боятся обращаться к властям. Когда один из них в конце концов на него заявил, полиция обнаружила, что Виктор живет в упаковочном ящике в переулке, с мешком, в котором было больше тысячи долларов. После этого у Вилли не было на него никакого влияния. Он не мог лишить его наследства: подобно Кэтрин, он теперь единственный ребенок. Его брат погиб на войне. В общем, иметь дело с Виктором можно единственным способом – покончить с ним, а это было бы чрезмерно и крайне опасно.
Эвелин подалась вперед.
– И мы не знаем, действительно ли это был Виктор, хотя я думаю, что это он. Мы не можем придумать, как поступить. А вы?
– Я никогда не имел дела с подобными вещами, – сказал Гарри, – но сейчас, похоже, они лезут изо всех щелей.
– Разве ты не знаешь, – спросил Билли, – что так устроена жизнь? Мир состоит из неразрешимых проблем, из того, на что нельзя воздействовать геройством, – из горьких потерь, которых ничем не восполнить.
– Я-то знаю, – сказал Гарри. – Я думал, что вы этого не знаете.
– Даже Кэтрин это чувствует. Мир напортачил, – сказал Билли, обращаясь отчасти к Гарри, отчасти ко льду в стакане. (Эвелин и так это знала.) – И теперь будет заглаживать свою вину страданиями и дальнейшей путаницей. Нельзя просто устроить такую войну и не почувствовать отдачи. Пройдет лет сто, прежде чем утихнет плач. Надо быть готовым оседлать бурю.
– Я какое-то время этим и занимался, Билли. И надеялся, что это кончилось.
– Это, Гарри, никогда не кончается.
Идя пешком с Уолл-стрит к себе в цех и иногда различая отдаленные мосты над реками, Гарри чувствовал и собственное бессилие, и неиссякаемую энергию улиц, где работа, переживания и концентрация миллионов собирались в магнитную волну, оживлявшую все, к чему она прикасалась.
