Киприот, Виктор, Готлиб, Вердераме и остальные, кто держал в узде его и даже Хейлов, были как бы частью природы. Если бы они просто исчезли, на их место пришли бы другие. Это были силы, нападавшие на все, что он обязан был защищать. Не было никакого проку говорить об их несправедливости, лучше уж радоваться им в меру своих сил, как бы ни было больно, хотя бы потому, что в отсутствие противников фехтовальщики не могут фехтовать. Чем скорее он примет их как нечто предопределенное и органичное для жизни города, тем свободнее будет обходиться с ними какими угодно способами. При этом, думал он, быстро шагая и подпитываясь жизненной силой Манхэттена, его задача состоит не в том, чтобы победить. Он должен не просто победить, но собраться, двигаться и бороться. Он будет уклоняться, ударять, отдыхать, скрываться и снова ударять вплоть до самого конца, имея единственной целью продолжение истории, частью которой он стал.
Добравшись до цеха, он медленно повел грузоподъемник мимо работающих мастерских, появлявшихся и исчезавших по ту сторону ворот, пока не остановился на своем этаже, где никто не работал. Вместо этого люди рассредоточились небольшими группами, стоя у окон и переговариваясь. Он сделал несколько шагов в глубь помещения и, ничего не говоря, поднял руки, спрашивая, в чем дело. Не было ни обеденного перерыва, ни праздника, ни конца рабочего дня. Те, к кому он безмолвно обратился, подождали, пока из-за угла не вызвали одного из красильщиков/восковщиков/полировщиков, чтобы тот предоставил ответ. У него, выходца из какой-то южноамериканской страны, которая во время войны, как и большинство из них, соблюдала нейтралитет (Гарри забыл, из какой именно), были усы и полное лицо, а руки потемнели от красителя. Выражение его лица изобличало человека, для которого жизнь важнее работы.
– Вы знаете Велеса, полировщика, Клементино Велеса?
– Я не знал, что его зовут Клементино.
– Это потому, что никто его так не называет. Его называют Гвада.
– А, да. Мы выписываем зарплату Гваде. Из Пуэрто-Рико.
– Он поступил как раз перед тем, как вы вернулись.
– Что с ним?
– Он шел с обеда. Два молодчика остановили его внизу в вестибюле и спросили, как нас найти. Он им сказал. Ты там работаешь? – спросили они. Он сказал, что да. Хорошо, сказали они, а потом стали избивать. Долго били. Потом сунули его в пассажирский лифт, нажали на кнопку, и он остановился на этом этаже. Гвада лежал в луже крови, и она растекалась, потому что пол лифта немного… – он показал руками.
– Наклонный.
– Да. Чтобы легче было его мыть. Кровь стекала через металлический край и капала в шахту.
– Где он?
– В больнице Св. Винсента.
– Кто это видел?
– Никто. Он рассказал нам, прежде чем вырубился.
– Потерял сознание?
– Да, и он едва мог говорить. Кровь в горле.
– Корнелл поехал с ним?
– Корнелл и еще кое-кто. Кто-то отправился привезти его жену.
– В полицию обращались?
– Детективы из Южного Манхэттена посмотрели на кровь, но никто здесь не заметил, чтобы они что-то поняли. Они сказали, что поедут в больницу. Мы рассказали им, что к чему. Потом, я думаю, они поехали в больницу. Знаете, что он сказал?
– Велес? Что?
– Не обращаться в полицию. Но мы им уже позвонили.
Собралось еще больше народу.
– Хорошо, – сказал Гарри. – Приберитесь и все по домам. Завтра приходите пораньше. Будьте у двери внизу ровно за полчаса до обычного времени. Никому не ходить в одиночку. Подъемник запереть. Я поеду в больницу. – Прежде чем уйти, он заглянул в застекленный офис, открыл сейф и достал тысячу долларов.
Он знал, что жена Велеса без всяких на то причин испугается его, и поэтому сначала пошел к Велесу. Женщина в комнате ожидания, крестьянка, подобные которой еще встречались по всей Европе, но не среди даже беднейших из бедных в Соединенных Штатах, не знала, кто он такой. Гарри не хотел сталкиваться с ней лицом к лицу: он знал, что она его не поймет и из-за мужского угнетения, начавшегося в незапамятные времена, станет излишне признательной и подобострастной. Он предвидел, что, если состояние Велеса ухудшится, его жена будет истерично вопить. Чем беднее и бесправнее человек, замечал он, тем он экспрессивнее. Если бы жене английского герцога сообщили о смерти мужа, она, возможно, помрачнела бы, возможно, слегка напряглась, на мгновение задрожала, и в наступившей тишине тот, кто принес дурную весть, услышал бы, как где-то на мягких и просторных лужайках падает лист с дерева. Но не здесь. Если бы Гвада умер, начались бы крики и молотьба руками, как при жесточайших мучениях, а вскоре после этого настало бы изнуренное молчание, знаменующее полное поражение, молчание, в котором, почитая смерть, объединяются все классы.
