Хотя жена жила с ним в одном доме и спала с ним в одной постели, она начала отдаляться от него еще до войны, которая окончательно подтвердила отсутствие у них взаимопонимания. Она была очаровательной хозяйкой, по-прежнему физически привлекательной и всегда занимательной, но любовь равнодушна к достоинствам, а нечто более глубокое, из чего произрастает любовь, в случае Вандерлинов обратилось в пыль, взметнувшуюся в воздух. Как старое заброшенное гнездо под карнизом или на чердаке сарая, их брак, сохраняемый по инерции, был, как это ни печально, прахом, готовым быть унесенным ветром.
Он считал, что уже совершил все самое важное, что должен был совершить. В оставшиеся годы, упустив свои дальнейшие шансы, он будет находить удовлетворение где сможет – в скромных красавицах, остающихся незамеченными и непризнанными, в маленьких совпадениях, неприметных шагах, напоминаниях о прежних чувствованиях и влюбленностях. Теперь они казались гораздо важнее, чем раньше, когда он оставлял их в кильватере своей устремленности. При ограниченности возможностей, свойственной детству, жизнь была наиболее яркой, а когда он начал клониться к бессилию старости, она снова становилась яркой, пусть даже менее удивительной и не такой острой. Несмотря на назревавшие события, он полагал, что время действий и достижений для него миновало. Но он ошибался.
Утром в пятницу в конце сентября, когда сезон ураганов еще не вполне завершился и шторм, о котором предупреждали всех моряков, продвигался вверх от отмели Аутер-Бэнкс, затронув Багамы и Каролины, но миновав Флориду, Вандерлин прошел по широкому крыльцу своего дома в Ойстер-Бэе и направился по дорожке к воде. Мимо лужаек, которые были так коротко скошены, что напоминали ковры, мимо давно отцветшего рододендрона, мимо густого выводка пахучих сосен, посаженных, чтобы ослабить бури, шедшие с Зунда, он спустился к бухте, образованной изгибом девственного берега слева. В конце лета, когда жара идет на убыль и все делается сухим и блестящим, есть несколько дней, когда сверчки издают металлический звук, напоминающий звон колокольчиков. Но они прошли, и даже в разгар дня было влажно и темно.
Забросив рюкзак в шестнадцатифутовую лодку «Уинабаут», он ослабил фалинь, опустил шверт и, когда ветер в голых снастях столкнул его в залив, поднял грот и стаксель, правя в открытую, изборожденную ветром воду, по которой уже пробегала двухфутовая зыбь. Несмотря на непогоду и размер лодки, он собирался пройти до Нью-Лондона и вверх по Темсу, оставить лодку на зиму у друга и забрать ее по дороге домой из Бостона в конце весны. Ветры, предшествовавшие шторму, дули на северо-восток. Ему предстояло недолгое, но опасное плавание, а в воскресенье он вернется на поезде, испытав достаточно трудностей и лишений, чтобы продержаться без них несколько месяцев, и прикоснувшись к тому состоянию жизни, когда ничего нельзя брать на веру, отовсюду грозят опасности и может оживать даже то, что мыслится мертвым.
Буря, однако, пошла по неблагоприятной траектории и спутала ветры, которые теперь столкнулись над Зундом с неожиданной яростью, поднимая слишком грозное для маленькой лодки волнение и подвергая ее опасным сотрясениям. Проделки ветра начались еще до дождя и темноты, когда земля оставалась рядом, в переделах досягаемости, хотя и достаточно далеко, чтобы утонуть. Вандерлин мог повернуть и направиться домой. Чтобы идти на восток, ему теперь все равно надо было лавировать. Он мог бы поискать убежище на любом из пляжей на юге, за которыми располагались особняки, похожие на его собственный, уже очень давно стоящие под ветрами, но не пострадавшие от них.
Но он не стал искать укрытия, а направил лодку между двумя столбами Гринвича и Ойстер-Бэй, туда, где маленьким лодкам грозили большие опасности. В вантах завывал ветер. Движение лодки теперь перестало зависеть только от потоков воздуха, под действием силы тяжести она болталась в волнах с такой скоростью, что иногда паруса выдувались в обратную сторону, а у Вандерлина появлялось головокружительное чувство отрыва от воды, словно изменились законы физики и лодка вот-вот поднимется в разреженную атмосферу.
Возможно, причиной был адреналин или что-то еще, но во время шторма мир казался совершенным, и он медленно пробирался на восток, лавируя то размашисто, то осторожно, в соответствии с тем, что происходило далеко в море и как это воздействовало на обстановку в Зунде. Каким-то образом восточные ветры рассказывали ему о его жизни, своим рисунком и ритмом открывая правду о ней, а тем самым и правду о других жизнях, что, по сути, было одним и тем же.
