На протяжении восьми часов до наступления темноты он боролся каждую секунду, все время оставаясь настороже, не обращая внимания ни на что, кроме того, что требовало немедленной реакции. Сначала пришлось заняться кливером, надорвавшимся у основания, пока он наполовину не выпростался и не стал истерично метаться на верхней части мачты, как белье на веревке. Он отпустил его – набравшись смелости оставить румпель и бросившись к мачте на несколько секунд, которые требовались, чтобы высвободить фал, – и наблюдал потом, как ветер уносит парус. Вместо того чтобы пошлепать по волнам и утонуть, как носовой платок, тот яростно воспрял, обрывая лини, сжимаясь складками, опадая и сворачиваясь, словно с сожалением, а затем, снова раскрывшись, ракетой устремляясь ввысь. Делая по два шага вниз, но по двенадцать вверх, кливер возносился, пока Вандерлин не перестал различать его среди серых и белых полос, испещрявших угольно-темные тучи.
Он никогда не видел ничего подобного. Паруса тяжелые. Какой бы ни была сила ветра, срываясь со снастей, они падают в воду в пределах расстояния, равного длине судна или превышающего его, самое большее, вдвое. Этот отлет доставил ему радость. Подобно самой огромной волне или самому громкому раскату грома, он послужил не столько любопытству или развлечению, сколько чему-то, связанному с еще большим ожиданием. Предметы, взмывающие на ветру, море, такое яростное, каким его никто не видел, мир, сотрясаемый величественными событиями: в этом был выход. В этом, казалось, крылись ответы, хотя они не были ясными и, возможно, никогда такими не будут. Но на краю – дождь уже хлестал, рюкзак с его пожитками снесло за борт, берег стал невидимым, шпангоуты и ванты угрожали лопнуть от напряжения, – природа казалась справедливой, ее стихийные притязания, против которых он теперь боролся, представлялись ответом, которого он искал всю жизнь. Хорошо было получить такой сильный ответ от такой сильной руки. Вандерлин воображал, что неожиданно и вопреки всем законам, по которым живет мир, он мог бы последовать за возносящимся парусом – и это была бы его смерть. Хотя вокруг почти ничего не было видно, он все-таки замечал, как столкновения огромных волн порождают столбы насыщенной кислородом белой воды, пронзающие темноту как фейерверки, которые взмывают, разворачиваются подобно цветам и с шипением угасают.
Почти в три, когда он, если бы был разумен, мог уже разбить палатку в убранном поле неподалеку от воды, для безопасности вытащив лодку на песок, он посмотрел на часы. Они привели его в недоумение, и он постучал по стеклу, решив, что они остановились после полудня, хотя и не пытался услышать тиканье, потому что все равно ничего нельзя было расслышать. Если бы он угадывал время, то мог бы сказать, что еще не полночь, но никак не меньше восьми вечера. Возможно, он так разогнался, что пронесся мимо Монтока и Блок-Айленда и теперь был в открытом море. Вода казалась очень широкой, волны были такие, что поднимают огромные лайнеры, и нигде не было ни огней, ни гудков, ни кораблей, ни портов. И тут от порыва ветра, подобного удару молота, сломалась мачта – и рухнула в воду, потянув за собой кусок грота и утлегарь. Как морской якорь, таща за собой проволочные ванты, слишком прочные, чтобы отцепиться при ударе, она опрокинула лодку и бросила Вандерлина в воду, которая, несмотря на холод, показалась ему приятной температуры и вместо шока принесла облегчение.
Хотя теперь ему было не до раздумий, все же пришлось решать, остаться ли с лодкой или отдаться на волю волн. Подобно его жизни, обломки кораблекрушения, не затонув полностью, будут держать его голову над водой, если только он сможет за них уцепиться, к тому же в дневное время опрокинутая парусная лодка куда более заметна, чем одинокий человек. Стоя у поручней многих океанских лайнеров в Северной Атлантике, он видел скопления обломков, державшиеся на одном месте, пока они проплывали мимо. По сравнению с пустыми пространствами они были неотразимо притягательны для глаз. Даже на эсминцах, выжимающих тридцать узлов, пытаются обнаружить в таких скоплениях признаки жизни. В них всматриваются экипажи рыболовецких судов, грузовых или военных кораблей, а вахтенные обязательно подносят к глазам бинокль. Так что он ухватился за борт, бывший сейчас на уровне воды, и остался у своего разбитого судна.
Это было нелегко. Вода накопила достаточно летнего тепла, чтобы не так сильно охладиться в начале осени, но в конце концов у него онемели кисти и пальцы. Волны ударяли с огромной силой, угрожая разорвать его хватку. Мачта поворачивалась, колотила по нему, а иногда обвивала его своими канатами, словно щупальцами спрута. Настырные ветер и волны бросали ему в рот соленую воду. А в четыре или в пять, когда, казалось, уже прошла целая неделя, началась гроза, и в прерывистых вспышках молний волны застывали, словно в слайд-шоу.
