Через час, приняв ванну и побрившись, высушив у огня одежду и аккуратно причесавшись, он совершенно непринужденно сидел у очага, избавившись от беспокойства благодаря пережитому шторму. Единственная несообразность состояла в том, что, поскольку у них с Гарри был разный размер обуви, он оставался в одних носках. Он был похож на генерала, но на его кителе не было ни знаков отличия, ни звания. В ожидании Гарри, который объяснил ему ситуацию и обещал принести ужин, он осматривал комнату и красиво освещенный дом по ту сторону бассейна, понимая, что тот, кто его спас, понятия не имеет о полудюжине домов в Ист-Хэмптоне и дюжине таких же в Саутгемптоне, куда Вандерлин мог пойти, чтобы сидеть у огня и рассказывать о своем приключении людям, которых знал всю свою жизнь. Это было к лучшему. Он был благодарен судьбе, что Гарри его не знал и до сих пор не знает, и испытывал восторг от того, что его приняли за какого-то обнищавшего франкоязычного бродягу.
Вошел Гарри в сопровождении Кэтрин. Они принесли поставленные друг на друга цилиндрические судки вроде тех, что производят для инвалидов (и которыми Хейлы пользовались для пляжных обедов), и столовое серебро, завернутое в тисненую льняную салфетку. Вандерлин встал, приветствуя Кэтрин, которая закрывала дверь левой рукой, держа в правой массивную фарфоровую чашку. Хотя при ее появлении он слегка поклонился, разговор уже начался и был сугубо прозаичным, без каких-либо предисловий.
– Вот, – сказал Гарри. – Кукурузная похлебка с обжаренной треской, салат, хлеб. Да, на кухне стоит бутылка пива. – Он пошел за ней, пока Кэтрин на скорую руку накрывала на стол.
– Право же, не стоило этого делать, – сказал ей Вандерлин. – Мне всего-то и нужно добраться до станции.
– Последний поезд уже ушел, – сообщила Кэтрин. Она подняла взгляд. – У вас есть билет? Или деньги?
Вспомнив, что бумажник лежал в утонувшем рюкзаке, Вандерлин покраснел, что, по мнению Кэтрин, было выражением глубокого стыда.
– Не беспокойтесь, – сказала она. – Мы об этом позаботимся. – И, чтобы не задеть его гордость, добавила: – Отдадите, когда сможете.
– Спасибо, – сказал он. Сердце у него билось так сильно, что от этого слегка покачивалась голова. Они накрыли перед ним ужин и, пока он ел, старались ни о чем не расспрашивать, а просто вести разговор. Когда он рассказывал что-то о себе, они отвечали тем же, и вскоре эта любезность обернулась откровенностью, пусть даже, в том или ином отношении и по разным причинам, преднамеренно завуалированной.
– Я потерял и лодку, и все свои деньги, – честно сказал он, хотя понимал, что при его появлении со стороны доков Монтока это звучит неправдоподобно.
– И обувь тоже? – спросила Кэтрин.
– Мне повезло, мисс, что я не оказался голым. И это была не игра в покер, это было кое-что гораздо серьезнее и взыскательнее, чем покер.
– У вас есть семья?
– Мы с женой живем на Северном побережье. – Здесь он заговорил с хитрой двусмысленностью. – Она помогает ухаживать за очень большим домом, а я летом иногда работаю в саду – когда не выхожу в море на лодке.
– Хорошо платят? – спросил Гарри.
– Гм! – сказал Вандерлин. – Плата никчемная. Мне придется перебраться в город и начать работать по-настоящему. Я, понимаете ли, предпочитаю находиться на свежем воздухе, но, кажется, эти дни миновали.
– Где вы научились говорить по-французски практически без акцента? – спросил Гарри, гадая, как этот садовник-рыбак стал франкоязычным агентом УСС[101].
– У своей матери, – сказал Вандерлин, осознанно открываясь и радуясь, что простая правда позволяет ему морочить собеседника дальше. – Она была француженкой. Она иногда приезжала сюда в начале восьмидесятых. Я родился в восемьдесят восьмом. В детстве я сначала заговорил по-французски. Я был там и во время Первой войны. – Все это было правдой. Нескрываемый восторг Вандерлина, вызванный возможностью использовать правду, чтобы замаскироваться, Кэтрин и Гарри представлялся гордостью простого человека тем, что он совершил нечто считавшееся для него недостижимым.
– Это безумие, потому что мой бизнес, наверное, на последнем издыхании, – сказал Гарри. – Но, если хотите, я могу дать вам работу. Может, ненадолго, но могу, если она вам нужна.
– Что за бизнес? – спросил Вандерлин.
– Изделия из кожи. Портфели, сумки, бумажники. Можем вас взять.
– А почему ненадолго?
На протяжении следующего часа, испытывая огромное облегчение и не упоминая ни одного имени, Гарри объяснял ему почему.
Утром, когда они ждали на станции прибытия раннего поезда из Монтока, небо было ясным, долетавший с моря прохладный бриз колыхал траву, теперь просохшую от дождя и золотистую в солнечном свете. Гарри заметил, что Вандерлин с такой естественностью, словно проделывал это множество раз, подошел к тому месту платформы, где останавливался клубный вагон[102].
– Я возьму билет, сейчас вернусь, – сказал Гарри и направился к окну кассы.
