А Гарри был Гарри, и, когда они преодолели линию Зигфрида[136] и прорвались в ту часть Германии, где должны были – неизвестно, когда и где, – встретиться с русскими, произошла одна из многих историй, которые спасали его, и началась она однажды ночью. Он стоял на часах, было 3:30 утра, и, хотя на плечах у него было два одеяла и телу было почти тепло, ноги так закоченели, что он их не чувствовал. Снегопад одарил его сложенным из снежинок изображением танцовщицы, оно появлялось и исчезало в темном пространстве, двигалось, когда из-за ветра снежинки падали по косой или вихрились. Он пытался придать ей лицо и тело, но не мог. Хотя она была лишь намеком на изображение и вне досягаемости, но ее присутствие чувствовалось так сильно, словно она была там на самом деле. Затем он крепче сжал карабин и взял его на изготовку. Все его чувства насторожились, откликаясь на слабый, но явственный шепот.
Сначала он подумал, что это раненый солдат – или, возможно, кто-то изображает раненого солдата, чтобы заманить его и убить. А вдруг это ребенок, заблудившийся в темноте? Сколько домов, развороченных бомбами, снарядами и пулеметными очередями, насчитывалось в войне, уничтожившей десятки миллионов людей, сколько убитых родителей и брошенных на произвол судьбы детей, которых родители пытались спрятать в безопасных убежищах? «Беги и прячься!» – это был лейтмотив, предшествовавший истории. Но как долго может ребенок двигаться и говорить на ветру, несущем десятиградусный мороз[137] из далеких русских степей?
Стоны продолжались и все меньше походили на человеческие. «
Он почувствовал впереди движение, нарушающее траекторию снегопада. Оно происходило низко, у самой земли, как будто полз младенец. Но очень маленький ребенок не может передвигаться в снегу толщиной в фут. Первым реальным проявлением неизвестного было шевеление снега, отбрасываемого его ногами. Хныканье прекратилось. Затем на краткое мгновение, когда снег поредел и ветер приутих, стали видны два глаза, быстро отступившие в темноту.
Гарри достал из сумки фонарик и, держа его в стороне на расстоянии вытянутой руки на тот случай, если неизвестный откроет по нему огонь, осветил пространство впереди. В футе над землей широко раскрылись электрически зеленые глаза, застывшие в луче света. «Собака», – сказал Гарри, и она подбежала к нему.
Это был гладкошерстный бигль, которому посчастливилось выжить в таком холоде, или, как он, казалось, понял, когда Гарри его поприветствовал,
Вскоре обнаружилось, что это она, и по настоянию Джонсона ее назвали Деброй. Дважды услышав это имя, она стала на него откликаться. На нее хватало и любви, и объедков – хотя сначала она мудро отказывалась от сухих пайков, – и держать ее собирались до тех пор, пока она и они остаются в живых. В этом отношении у нее было куда больше шансов, чем у них. Она была меньшей мишенью и не относилась ни к ценным, ни к активным целям, была лучше замаскирована, шарахалась от оружия, боялась артиллерии и закапывалась в снег или забиралась под бревно при первом же винтовочном выстреле.
Привыкнув к кострам, Дебра укладывалась рядом с ними. Гарри позволил ей свернуться калачиком рядом со своим спальным мешком, укрылся вместе с собакой одним одеялом, и впервые за всю зиму спать ему было достаточно тепло. Она была едва ли не лучше, чем дровяная печь. Он смог расслабиться и заснуть, и его не будили прикосновения ледяного воздуха или всеобъемлющий холод, поднимающийся из самой почвы. В дневное время она сидела на коленях у всех, но ночью, поскольку нашел ее Гарри и она откликалась прежде всего на его зов, Дебра служила ему бутылкой с горячей водой.
