Пули имели большое значение: солдаты носили их, стреляли, увертывались от них, боялись и надеялись на них. Когда пули вынимали из патронов, чтобы с помощью пороха разжечь костер в заледенелом лесу, они были на удивление легкими. Они покоились на ладони невесомее монет, и когда пальцы смыкались вокруг них, чтобы бросить в карман, они казались легкими, как пробки. Большинство были меньше зерна фасоли, но они наносили ощутимый урон, потому что огромная скорость придавала им большую поражающую силу, чем у копья, в тысячу раз превышающего их по массе. Несмотря на скорость, они не так незаметны, как принято считать, их часто можно увидеть, хотя и недостаточно отчетливо и своевременно, чтобы успеть уклониться, и это приводит, возможно, к их самому загадочному качеству, состоящему в том, что кое-кому становится известно о них изнутри, а не снаружи, как можно было бы подумать. Кажется, они вырываются из тела – как мгновенная болезнь или извержение. Их появление ошибочно ощущается как нечто, совершенно необъяснимо идущее изнутри, из самого себя.
Из-за того, что они часто являются непредсказуемо и как будто ниоткуда, их ожидают каждую минуту и каждую секунду, из-за чего жизнь кажется полной, хотя бы потому, что может так быстро опустеть. Это, в свою очередь, гораздо более утомительно, чем труд, и требует огромного количества энергии, из-за чего в безжалостный холод все кажется еще холоднее. Жизнь зимой без крыши над головой и без отдыха позволяет привыкнуть к холоду, возможно, на десять или двадцать процентов, поскольку на остальные восемьдесят или девяносто привыкнуть невозможно. Холод можно только терпеть или перехитрить.
Для борьбы с врагами десантники 82-й были вооружены множеством легкого, но смертоносного оружия. Для борьбы с холодом они были экипированы гораздо хуже. Их шерстяная форма, носки, перчатки и тяжелые шинели были недостаточно теплыми, их надо было дополнять, и лучшим из всех подсобных средств было сложенное пополам шерстяное одеяло, накинутое на плечи, оно удерживалось на шее застежкой или руками и помогло выжить большему количеству людей, чем стальные каски. Одеяло хорошо согревало, когда человек стоял, но в положении сидя или, хуже того, лежа оно было гораздо менее эффективно.
Больше всего нареканий вызывали спальные мешки – слишком короткие, не идеально водонепроницаемые, толщиной примерно в полдюйма, наполненные пухом, чего, возможно, было достаточно для сентябрьской ночи в условиях умеренного климата, но, конечно, не для зимы 1944/45 годов. Несмотря на одеяла, которыми их утепляли изнутри или снаружи, через полчаса неподвижности холод превращал сон в пытку.
Можно было перед сном напиться горячей воды, если она была, и это помогало, но через несколько часов приходилось разворачиваться, вставать и облегчаться на воздухе, температура которого была близка к нулю[132]. Любое тепло или имитация тепла, медленно создававшиеся телом, после этого исчезали на всю оставшуюся ночь. Если, как это часто бывало, три или четыре человека спали вплотную вместе, то встающего проклинали за то, что он нарушил хрупкое равновесие и впустил холодный воздух.
На передовой о кострах часто не могло быть и речи, так как дым днем и пламя ночью были как приглашением для винтовок и дальнобойной артиллерии противника. С помощью «Стерно»[133] можно было тайно нагреть содержимое котелка, но в таких маленьких масштабах это мало помогало, а внутри недолговечных землянок, выдолбленных в мерзлой земле и прикрытых сверху заснеженным одеялом или куском брезента, можно было угореть, надышавшись дымом. Тем не менее все, кто мог, разводили хоть какой-нибудь костерок, жгли влажные и замерзшие ветки, щедро расходуя для этих целей порох.
В четыре утра те, кто не вышагивал на коченеющих ногах в карауле, даже молодые здоровые люди, просыпались взволнованными, с сердцем, медленно бухающим в груди, как будто призывая на помощь. Зубы стучали, растрескавшиеся губы, белые или синие, кровоточили, они вглядывались в темноту и не только представляли, что стоят на пороге смерти, но и, несмотря на замедление мыслительного процесса под влиянием холода, видели висящие в воздухе красочные и манящие картины. В этом беспросветном аду Гарри видел женщин, одетых для вечеринки бодрящим осенним вечером; картины Гудзона; животных, скачущих вверху, как созвездия; летучих рыб, взмывающих в брызгах ветреных зеленых морей; своих отца и мать; самого себя в детстве; городские пейзажи; паромы; летний Нью-Йорк; открытые окна; людей, которые разговаривали, словно не зная, что витают в побелевшем воздухе над полем боя. Хотя, наверное, все это можно было посчитать галлюцинациями, но это были не галлюцинации, но воспоминания и желания, в отсутствующей реальности достигающие нового баланса сил.
