Холодный воздух пах особенно хорошо, потому что в нем не было примеси пороха. Можно было спать до четырех утра, а сейчас было только шесть вечера. После десяти часов крепкого сна без атак, без внезапных подъемов, ничем не обеспокоенный и не разбуженный, он будет как будто заново родившийся. Он спал и видел не то чтобы сон, но точное воспоминание, такое живое и настоящее, что иллюзия не вызывала сомнений в своей реальности и была не только более желанной, но и более подлинной, чем сон на снегу на линии фронта в непосредственной близости к немецким танкам.
В начале двадцатых, после Великой войны с ее огромными жертвами, число которых выросло из-за эпидемии гриппа и малой экономической депрессии в начале десятилетия, Нью-Йорк был тихим и медленным, подобно инвалиду, который преодолел болезнь, но остается чрезвычайно слабым. Взросление Гарри совпало со спадом, предшествовавшим оживлению и процветанию, под знаком которых прошли все остальные годы этого десятилетия вплоть до краха в самом его конце. В детстве он свободно гулял по городу. Плавал в реках, несмотря на запреты, взбирался на балки и мосты, хотя это ему тоже запрещали, ездил на задних бамперах автобусов и троллейбусов, хотя и этого нельзя было делать, и бродил по множеству миров, которые были тогда пригородами Нью-Йорка. Это ему разрешалось. Это был только один город, но никто не мог увидеть его полностью, даже если бы расхаживал по нему все время, потому что город ежечасно менялся и, с какой бы скоростью или как долго ни предпринимались бы попытки, объять его весь было невозможно.
Он любил ходить на пирсы Гудзона и смотреть, как швартуются военные корабли – серые четырехпалубные эсминцы, участвовавшие в мировой войне, и канонерские лодки, оставшиеся после войны с Испанией, с их белыми пушками и черными бортами. Это было в Адской кухне[139], которая была уже не так опасна, как в девятнадцатом веке, и находилась теперь под контролем банды ирландских малолеток, весьма настороженно воспринимавших вторжения любого рода, в том числе и одинокого еврея с Сентрал-парк-уэст. В уличном мальчишке, каким был Гарри, сразу распознавали еврея и отличника, и он платил за это синяками и ссадинами. Поскольку его противникам, как и ему, еще не было десяти, он не погиб и не был изувечен, хотя мог бы. Как ни странно, он ими восхищался. Он, как и они, верил, что раз они ирландцы, а он еврей, то они чисты, а он грязен. То, что он был хорошо вымыт, а они часто бывали чумазы, не имело никакого значения. Они были выше и светлее его, а их английский, пусть даже они растягивали гласные, звучал солиднее. Разговаривая с ними, он отфильтровывал любой намек на синтаксис и интонации идиша, которыми в других обстоятельствах была отмечена его речь. Короче говоря, никогда не будучи до конца уверенным, что сам он американец, он не сомневался, что уж они-то американцы – независимо от того, насколько они ирландцы и как давно сошли с корабля (а некоторые из них до сих пор явно страдали морской болезнью). Мало того, что ему хотелось быть похожим на них, он чувствовал, что где-то глубоко, в самой сути своей, он такой же, как они, и этого ничем не вытравить. Итак, он часто ходил туда, и его часто били.
– Зачем ты так часто ходишь в Адскую кухню? – спрашивал его отец, что в переводе с идиоматического идиша означало «не ходи в Адскую кухню».
– Смотреть на корабли.
– Ходи в Челси.
– В Челси тоже ирландцы.
– Они там не такие воинственные.
– Все равно ирландцы.
– Тогда ходи на Хадсон-стрит.
– Слишком далеко.
– Ну так езди на метро.
– Слишком дорого.
– Я дам тебе денег. Почему ты не ходишь в… Маленькую Италию? Итальянцы тебя бьют?
– Нет.
– Почему?
– Думают, что я итальянец.
– Правда?
– Ага, мне так кажется.
– Они не думают, что ты ирландец?
– С чего бы им думать, что я ирландец?
– Не знаю. Ирландцы тебя так часто бьют, что тебе может передаться что-то ирландское.
– Я с ними лажу.
– Ты с ними ладишь? – Отец был поражен.
– Вроде того.
– Почему бы тебе не ходить в Йорквиль?
– Я хожу в Йорквиль.
– Где тебя бьют немцы?
– Нет, они слишком заняты – бьют негров, которые живут неподалеку.
– А негры в Гарлеме тебя бьют?
– Всегда грозятся, но никогда не бьют.
– Просто не ходи в Адскую кухню, Гарри. Тебя опять изобьют.
– Нет.
– Почему?
– Потому что это Америка. В Америке я имею право ходить, куда хочу. Я же американец. Хоть в Скарсдейл[140].
– Конечно, а еще ты имеешь право быть избитым.
– Я имею право стать сильным и научиться драться.
– Гарри, Гарри, – говорил его отец, глядя на восьмилетнего мальчика с тощими конечностями и мышцами как у ощипанной курицы. – Не трать на это время. Ты мог бы стать неврологом.
– Не хочу быть неврологом.
– Терапевтом.
– Не хочу быть терапевтом.
– А кем ты хочешь быть, Джеком Джонсоном?[141]
