Как ей представляется, администратор кафе увидел миниатюрную, невзрачную женщину определенного возраста, одетую вполне прилично, хотя ее вещи тоже были уже «в возрасте». Скромная шляпка заметно утратила форму, манжеты пальто из «Арнольд Констебль стор» слегка обтрепались по краям, одна костяная пуговица потерялась, и ее заменили похожей, но все-таки отличающейся от остальных.
Хорошие туфли, простые черные лодочки. Сумочка из крокодиловой кожи. И то, и другое отменного качества. Куплены в дорогих магазинах на Пятой авеню.
И то, и другое выдает ее возраст.
Впрочем, она и не пытается молодиться.
Что он увидел? Обнищавшую аристократку, пытающуюся сохранять достоинство даже в трудные времена. И хотя ей не нравилось думать о себе в таком ключе, именно так и было. Пусть одежда изрядно поизносилась, она все равно свидетельствовала о том, что ее владелица настоящая леди.
Мужчина за соседним столиком справа – темный костюм, серая шляпа, салфетка заткнута за воротник, чтобы защитить галстук, – пил кофе и ел десерт. Кажется, яблочный крисп. Она даже не думала о десерте, но теперь ей отчаянно захотелось яблочного криспа. Она и не помнила, когда ела его в последний раз, но хорошо помнила вкус – идеальное сочетание сладкого и кисловатого, хрустящую сахарную крошку.
Они с Альфредом нечасто лакомились яблочным криспом, но теперь все говорило за то, чтобы взять себе порцию, пока есть возможность. Десерт обойдется ей в три пятицентовика, максимум в четыре, и у нее еще оставалось пятнадцать из тех двадцати, что ей разменяли на доллар. Надо лишь встать, подойти к отделу десертов и забрать свой трофей.
Нет.
Нет, потому что она почти допила кофе, а значит, к десерту придется брать новую чашку. Еще один пятицентовик. И хотя она может себе это позволить, как может позволить и сам десерт, ответ будет…
На этот раз «нет» словно произнес Альфред.
Она улыбнулась своим мыслям. Если диалоги с Альфредом создаются ее воображением, оно справляется мастерски.
И он был прав, разве нет?
Роберт Бернс, подумала она. Шотландский поэт, писавший на диалекте, не всегда понятном ученикам старших классов. Она не помнила стихотворение полностью, только две строчки:
Но если по правде, размышляла она, кому в здравом уме захотелось бы иметь такую способность?
Мужчина в серой фетровой шляпе положил вилку на стол, вытащил из-за ворота салфетку и вытер крошки яблочного криспа. Поднес к губам чашку кофе, обнаружил, что она пустая, и отодвинулся от стола вместе со стулом, намереваясь встать и уйти.
Но внезапно передумал и снова уткнулся в газету.
Она вообразила, что может читать его мысли. В кафетерии было не много народу, и никто не дожидался свободного столика. Он оставил здесь достаточно денег – за пирог с курицей, кофе и яблочный крисп, – и мог сидеть за столиком, сколько вздумается. Здесь никто никого не подгонял. Похоже, тут понимали, что продают не только еду, но и пристанище, в кафе было тепло, а на улице холодно, так почему бы не посидеть тут подольше, тем более, что дома никто не ждет.
Ее тоже никто не ждал дома. Она жила в десяти минутах ходьбы отсюда, в пансионе на Восточной Двадцать восьмой. Комнатка у нее крошечная, но неплохая по соотношению цены и качества: пять долларов в неделю, двадцать долларов в месяц. Она давно положила кружевную салфетку на тумбочку, чтобы скрыть прожженные сигаретами пятна, оставшиеся от предыдущего жильца, и развесила по стенам вырезанные из журналов картинки, чтобы замаскировать пятна от протечек. На полу ковер – крепкий, хоть и потертый. Мебель в вестибюле добротная, но явно знавала лучшие дни, что вполне соответствовало жильцам пансиона.
Обнищавшая аристократия.
Через два столика от нее женщина примерно ее возраста положила еще ложку сахара в чашку с недопитым кофе.
Бесплатное маленькое удовольствие, подумала она. Сахарницы стоят на столиках, и можно класть в кофе столько сахара, сколько захочешь. Администратор, наблюдавший за обеденным залом, наверняка подмечал каждую ложку, но вроде бы не возражал.
Когда она только начала пить кофе, ей нравился кофе со сливками и очень сладкий. Но Альфред научил ее пить черный кофе без сахара, и теперь она только так его и пила. По-другому уже не могла.
