Сам Альфред любил сладкое. В Йорквилле у него было любимое кафе-кондитерская, где, как он утверждал, торты и пирожные не хуже, чем в кафе «Демель» в Вене. Но свои пуншкрапфены и торты и пироги «Линц» он всегда запивал крепким черным кофе.
Сейчас у него очень сильный акцент.
А в полную силу его немецкий акцент проявлялся только тогда, когда он говорил о своем прошлом, о Берлине и Вене.
Она допила кофе. Неплохой кофе. Конечно, он не идет ни в какое сравнение с тем крепким горьким напитком, к которому ее приучил Альфред, но пить вполне можно.
Не взять ли еще чашечку?
Не меняя угол взгляда, она еще раз осмотрела зал. Администратор уже не смотрел на нее, теперь он смотрел на женщину, которая только что добавила сахар в кофе.
Наряд этой женщины напоминал ее собственный. Скромная шляпка, хорошо скроенное пальто, серое с голубоватым отливом. И то, и другое не новое. Женщина уже начала седеть, и на лбу у нее появились морщины, но губы еще оставались гладкими и упругими.
Женщина смотрела прямо на нее, изучала ее, не зная, что ее тоже внимательно изучают.
Она немного повернула голову и встретилась взглядом с женщиной. Заметив, как та смутилась, улыбнулась, чтобы сгладить неловкость. Женщина улыбнулась и отвела взгляд, снова уставившись в чашку с кофе. Что ж, контакт установлен. Она поднесла ко рту собственную чашку, уже пустую. Но об этом никто не знал, и она отпила глоточек пустоты.
Ну… да. Она тянула время. В кафе было тепло, а на улице – холодно. Но день близился к вечеру, становилось еще холоднее. Она не хотела вставать из-за столика вовсе не потому, что сегодня ветер и падала температура.
Уже четвертое число, а заплатить за комнату надо было еще три дня назад. Она и раньше опаздывала с платежами, и знала, что никто ничего ей не скажет, пока задержка не превысит неделю. У нее было еще три дня, чтобы найти деньги, а потом, ей, конечно, напомнят. Напомнят с мягкой улыбкой, мол, вы забыли внести платеж за этот месяц.
Она не знала, что будет дальше. Пока ей удавалось находить деньги. И в тот единственный раз, когда ей напомнили о задержке, она внесла плату за месяц на следующий день после того, как ее настоятельно попросили оплатить жилье.
В тот раз она заложила в ломбарде браслет. Три камня, сердолик, лазурит и цитрин – овальные кабошоны в золотой оправе. Вспомнив о браслете сейчас, она невольно взглянула на свое голое запястье.
Этот браслет подарил ей Альфред, да и все украшения, которые у нее были, дарил ей Альфред. Просто браслет был любимым и отправился в ломбард в самую последнюю очередь. Она говорила себе, что обязательно его выкупит. Как только будет возможность. И сама в это верила до тех пор, пока не продала закладную квитанцию.
К тому времени она привыкла, что у нее уже нет браслета, и было не так обидно.
Эта фраза звучит особенно убедительно, когда ее произносят с берлинским акцентом.
Она поставила сумочку на стол, и тут на нее напал кашель. Она поднесла салфетку ко рту, судорожно вдохнула и закашлялась снова.
Она не смотрела по сторонам, но знала, что люди поглядывают на нее.
Вздохнув поглубже, она сумела сдержать кашель. Она по-прежнему держала в руке салфетку, которую использовала, чтобы тщательно вытереть столовые приборы: столовую ложку, кофейную ложечку, вилку и нож для масла. Потом она сложила их в сумочку и защелкнула застежку.
Теперь она огляделась по сторонам и сделала виноватое лицо.
Она поднялась на ноги и почувствовала легкое головокружение, как часто бывало в последнее время. Она оперлась рукой о стол, дожидаясь, пока не пройдет слабость. Потом сделала глубокий вдох и направилась к выходу.
Она шагала размеренно и спокойно, не торопясь, но и не мешкая. В этом кафе, в отличие от другого кафе-автомата ближе к ее пансиону, были вращающиеся двери, и она помедлила, пропуская входившего человека. Стоя у двери, она думала о хозяйке пансиона и о двадцати долларах, которые следовало заплатить еще три дня назад. Сейчас в ее сумочке лежало семь долларов и пятнадцать пятицентовиков, значит, можно пока заплатить за неделю, и у нее будет еще несколько дней, чтобы найти деньги, и…
