А за баллонным газом приходилось постоять – его привозили нечасто, и стекались на газовую станцию все держатели баллонных плиток, поголовно, а это – сотни людей. И мы с тремя нашими пузатенькими баллонами часами томились в очереди под непрерывное мычание коров – за забором газовой станции располагалась скотобойня.
И обязательно кто-нибудь из стоявших за газом говорил:
– Куда же все мясо-то девается, ведь везут и везут каждый день коров на убой! Где мясо, а?
Бабушка делала вид, что не замечает моих страданий в одиночестве, она хлопотала и приговаривала: «Не хнычь, Санёга, как-нибудь проживем. Ты, да я, да мы с тобой! День да ночь – сутки прочь!»
Или еще такое: «Мы с тобой – как рыба с водой», «Остались мы, старый да малый, что с нас взять?»
Мне выть хотелось после этих прибауток. И бабушка, словно чувствуя мое настроение, вдруг начинала плакать чуть ли не навзрыд, и мне приходилось ее утешать: «Да, бабушка, так и есть: мы с тобой – как рыба с водой! Только, чур, я рыба, а ты – вода, хорошо?» Бабушка отсмаркивалась, улыбалась широко сквозь слезы, говорила: «Хорошо, Санёга, конечно, ты рыба, а уж я – вода».
Попыталась было выползти на свет божий из своей каморки бабушкина сестра тетя Лида, надеясь, что теперь она пригодится, что, в отсутствие папы, бабушка перестанет ее чураться и мы будем садиться за стол втроем – я, бабушка и она. Ну хоть по воскресеньям, по праздникам церковным. Это было ее последним упованием в жизни, дальше – только Царство Небесное. Но бабушка тут же взяла власть в свои руки, показала тете Лиде, кто в доме теперь – главный. А может, еще и то хотела показать, чей Саша внучок. Кто его в одиночку на ноги ставит, растит.
Я уже не помню, что тогда произошло, но тетя Лида навсегда замкнулась за перегородкой. Лишь иногда, как правило – ранним воскресным утром, тетя Лида приоткрывала свою обитую войлоком дверь, что вела из ее каморки в общие сени, и протягивала бабушке мелочь на пять-шесть свечек, и до меня доносился ее тихий голос: «Николаю-угоднику… Казанской… На помин…» Каждое воскресенье бабушка шла к ранней обедне, и тетя Лида караулила ее, прислушиваясь к звукам шагов в нашей «передней избе».
Точно так же передавала тетя Лида бабушке деньги на хлеб и крупу, соль и сахар. Брусничный лист на заварку бабушка выделяла ей, как нечто само собой разумеющееся. Он же бесплатный, не из магазина, значит – общий, как и огородный урожай. Тетя Лида брала, этим и жила старушка бессемейная. Она никогда не выходила из дому на улицу, никому не показывалась на глаза, и даже «поганое ведро» выносила в уборную не иначе, как дождавшись, когда мы с бабушкой ляжем спать, – мне слышны были ее шаги, когда она, крадучись, выходила в сени. А печку свою тетя Лида топила брикетом из торфа, которым был много лет назад еще забит ее маленький сарайчик в огороде. Брикет она таскала из сарая в корзине, а делали этот брикет верст за тридцать от Егорьевска, на Торфболоте, где был, как я слышал, барачный поселок для рабочих. Туда старались выдавить из города всех сосланных к нам в Егорьевск (на сто первый километр) после отсидки в тюрьме. Там, «на торфянке», им самое место, пусть хоть сдохнут или перережут друг друга посреди болот, говорили соседи.
Бабушка очень боялась сглазу, учила меня быть скрытным, поменьше о себе рассказывать. Однажды я без утайки, в простоте разболтал соседским мальчишкам про папу и маму – где они работают, про «Лесную промышленность» – это название папиной газеты я произносил со смаком, звонко. Бабушка узнала об этом от тети Марины – мол, твой-то Санек хвастал, что его мама-папа – большие люди. «Ты не будь таким сибирским валенком, – срамила меня бабушка. – Ты прям как бознать что, всю сранку – наизнанку!» И, помолчав, убоялась, что я не понимаю слово «сранка», что я могу подумать, что она – некультурная, что она – нехалюза, как молодые:
– Сранка – это срачица, то есть рубашка, и глупый человек ее распахивает перед всеми, обнажает свои болячки.
– Да знаю уже, – отмахивался я с обидой.
