— Не за тем — это зачем? — подозрительно спросил Митя.
— Ну… это… — Леська шморгнула носом и вдруг решительно выпалила. — Не скажу!
— Прокляну! — угрожающе прищурилась Даринка и тут же накинулась на Митю. — Паныч, тебе сведения нужны? Так чего я их из нее тащить должна? Со мной ты посмелее был!
Может быть потому, что тогда ему еще не хотелось чуть что — сразу убивать? Но не объяснять же это наглой девчонке!
— Говори как есть. — устало бросил он Леське.
— А вы меня того… не заарестуете? — опасливо покосилась она.
— Не знаю. — раздраженно передернул плечами Митя. — Но если будешь молчать — я тебя убью.
Проклятое желание и впрямь начало накатывать.
— И ничего ему за то не будет, он же Мораныч! — влезла Даринка. — Ежели они кого убили, значит, так надо, и все дела!
— По закону? — Леська уставилась на Митю, испуганно приоткрыв рот.
— По закону. — подтвердил Митя. Чистая правда ведь! А что он сам — не Мораныч, сейчас объяснять не ко времени.
— Дык я-то что, я ничего, то Марьянка отрез с фабрики сперла, а я тут вовсе и не причем, за что меня убивать-то…
— Цыц! Какой отрез?
— На юбку. Красненький… Гарный… Марьянка его себе под юбку — старую! — засунула и с фабрики вынесла.
— А, шопен-филер… — протянул наконец разобравшийся Митя.
На него поглядели вопросительно.
— Воровка, которая добычу под юбкой прячет, на специальных веревочках таких! — пояснил Митя.
— Марьянка — не воровка! — насупилась Леська. — Это хозяева фабрики — жадюги! Сколько они нам платят — пожрать кажинный день и то недостанет, а одеться так и вовсе… — она махнула рукой. — А голой, шоб вы знали, на фабрику не пущают!
Митя только криво усмехнулся: перевоспитывать девку прямо сейчас было бы не своевременно.
— Значит, этот ваш Франт полез к Марьянке под юбку… гхм, не за ее прелестями, а за тканью?
Леська закраснелась и отвела глаза:
— Ну… — согласно буркнула она. — Ножом грозился… А тут глядь — медведь! Марьянка как заголосит, и к нему…
— Вы подумали, что это господин Потапенко, казацкий старшина? — сообразил Митя.
— Так, чай, не лес, чтоб посторонние медведи лазали! А своих мы всех знаем — старшина да сынок его. Она ж думала — поможет, а он… он ее жрал! — выкрикнула Леська и лицо ее стало белым, как мел.
— Кто? Старшина или сынок? — быстро спросил Митя.
— А я знаю!? — подавилась всхлипом Леська. — Я ж их в морду-то никогда не видела… В лицо видела, а в морду… Она так кричала! Марьянка, а он… он ее когтями, а потом… сожрал! Перевертыш поганый, чтоб ему сдохнуть без покаяния, а ведь так и сдохнет, покаяние-то — оно для людей, а он… нелюдь! Марьянка! Подружка моя! — она снова заплакала.
— А еще двое убитых — Франт и его приятель. — пробормотал Митя.
— Он Марыське на помощь кинулся, а медведь его сразу… сразу… А Франт меня за руку и бежать, а медведь из проулка как кинется — и на Франта! А Франт мне: беги! Ну я и побежала! — снова взвыла Леська.
Митя привалился к срубу колодца и уставился перед собой. Все же оборотнический срыв? Когда оборотень терял не человеческий облик, а человеческую суть, и внешне вроде бы нормальный — что в людском, что в зверином обличье — в душе превращался в нечто чудовищное. С людским расчетливым умом и звериной хитростью, животным голодом и… чисто человеческой страстью упиваться чужими страданиями. Чаще всего такое случалось с высокопоставленными оборотнями, привыкшими властвовать. Пока что все сходилось. И по тем троим в заброшенном доме, и по модистке Фирочке, но думать, как добродушный казацкий старшина сперва рвет клыками отчаянно кричащую девушку, а потом и вовсе заталкивает ее в нужник было… омерзительно.
— Ну, паныч, убедился, что я тут вовсе не причем? — словно отвечая на его мысли, выпалила Даринка. — Забирай Леську… — и она протянула той уже собранный узел с вещами.
— Забирать ее? Куда?
— Меня забирать? Не пойду я никуда! — в один голос выпалили и Митя, и Леська.
— Не забирай. Не иди. — хладнокровно согласилась с обоими Даринка. — Вот узнают оборотни… ну, или кто другой, что она все видела… И доедят! Только на зубах хрустнешь. — «подбодрила» она Леську.
Та завыла — тихо, почти себе под нос, точно уже боясь привлечь внимание, а Мите снова потребовалось все его светское воспитание, чтоб не начать громко и грязно ругаться. Он никогда, никогда не хотел лезть в уголовные дела! И вот — все равно влез! Зачем? Для чего? Ну запахло ему трупами вчера — нос зажал, и проехал мимо! А сегодня? Зачем он кинулся в погоню за незнакомым мальчишкой, оказавшимся знакомой девчонкой? Зачем потащился с ней сюда, в здешнюю грязь, зачем слушал эту самую Леську, зачем…
