Неба над головой не оказалось — его заменил плотно натянутый чуть колышущийся пузырь. А, температурный купол — я сразу узнал эту штуковину, существовавшую и в мое время.
— Мы в Ириате. — спокойно бросил я, разглядывая растущие прямо из мягких стен ложа и столики, а также единственного «встречающего» — причудливую помесь черного слизняка и бурого краба с почти человеческой головой. Разница в основном в толстенной шее, перепончатых ушах и четырех пластинчатых челюстях вместо двух наших. В остальном — вполне сносная харя.
— О-па! — криво улыбнулся незнакомцу Виктор. — А Ириат разве не нейтрален? Ты, вроде, упоминал…
— Предположительно. — коротко ответил я.
Попав в новый мир, мы автоматически перешли на разговорный язык местных. В Ириате, как в мире преимущественно подводном, язык не один. Но мы оказались в воздушной части мира, так что сумели изучить язык Миллиона и говорить на нем.
Пусть и с жутким акцентом, явно раздражающем хозяина помещения — вон как зашуршал панцирем. У Искателей это означает смущенное недовольство.
— Ты Искатель? — решил уточнить я. Мало ли что за прошедшие тысячелетия изменилось в видовом делении разумных Ириата. В мое время все подводные обитатели звались Господами и делились на виды уже внутри себя, не по функциям, а биологически. А вот все, кто живет на небольших клочках суши, зовущихся Архипелагом Миллиона, искусственно «скорректированы» Господами, которые разделили виды сухопутных по выполняемым в обществе функциям. Садоводы, Растители, Кормящие, Строители… и так далее. Ну и Искатели — раса, выращенная для занятий наукой, неинтересной Господам.
Хозяин дома кивнул.
— Это так, существо. Ты смог опознать мой вид по внешним признакам. Это радует. Это значит, что ты не безумный дикарь. Но кто ты? У меня четыре равновероятных варианта.
Мы переглянулись. Ну и ну! Неужели даже ученые Ириата позабыли, как выглядят люди? Допустим, Господа закрыли мир от контактов — но историю же тут должны изучать?
— Я человек. — не стал томить ученого я. — Обитатель Земли, центрального мира. Тебе ведь это о чем-то говорит?
Панцирь Искателя прерывисто защелкал, челюсти зашуршали. Эти существа не умеют скрывать эмоций — таковыми их селекционировали Господа, у которых с чтением чувств сухопутных всегда было плохо. Этот Искатель явно восторженно-задумчив. Сухопутные Ириата, не желавшие жить под пятой всевластных Господ, нередко становились в прошлом моими союзниками в войнах. Так что что-то я в их мимике понимаю.
Остальные слушали нашу беседу затаив дыхание, то и дело с любопытством озираясь по сторонам. Взгляды их падали на один причудливый предмет мебели за другим.
— Говорит. — удовлетворенно кивнул я. — Мы пришли с миром и не знали, куда именно попадем, Искатель. Кто ты и что ты можешь нам сказать?
Стандартная формула общего вопроса в этом мире. Местные Господа приучили своих рабов отвечать на этот вопрос все, что посчитаешь важным сказать. Им так удобней жить.
— Мое имя — Ион вир-Ильмин, люди. Я всю жизнь учился и работал профессором эфироплавания. Изучал внутримировую и межмировую навигацию. Последнюю, впрочем, лишь в теории. Сейчас на заслуженном отдыхе — занимаюсь починкой различных приборов для тех, кому это нужно. Я мирный сухопутный, а наш мир во главе с ужасным и всемогущим Левиафаном не вступил в военный союз с остальными Аспектами. У вас нет причин нападать на меня. Но знайте — нападение на имущество кого-либо из Господ карается смертью через расчленение заживо.
— Имущество? — приподнял я бровь. — Раньше вы, кажется, звались подданными? А то и вассалами. Что-то изменилось к худшему?
Ион, явно слегка расслабившись, подполз к стене и улегся в вылезшее из нее мягкое ложе. Его черное перекатывающееся тело заполнило коралловую цветную чашу, а верхняя половина — округлый твердый торс и четыре конечности — наполовину «потонули» в мягкой губке, обволакивающей тело как пена.
— Я, как человек науки, пусть и технической, а не общественной, польщен твоими познаниями в тонкостях нашей древней истории. Может, конечно, для бессмертных Господ, духов глубин и других порождений древних сил, имущественная реформа — совсем недавнее событие. Но вообще-то с нее прошло чуть больше двух тысяч земных лет, а мне, смею заметить, всего четыре сотни. Я еще довольно молод.
— Черт, да что ж каждый слизняк живет в десять раз дольше человека! Сколько мы таких уже встретили⁈ — недовольно пробормотала Маша. Ого, не ожидал от нее такого внимания к срокам жизни. Видимо, сказывается отцовская страсть к поиску бессмертия.
— И что? — спросил я. — С тех пор вы из подданных стали даже не рабами, а имуществом? А что так?
— Ты говоришь эти слова с презрением, человек. — прощелкал профессор. — Это грубо, и вообще в нашем языке нет презрительных интонаций. Это звучит очень чужеродно и нелепо. Мы позволяем жизни быть такой, какой она является, а значит в нас нет места презрению к тому, что существует.
