Миша открыл глаза и у самого носа увидел ботинки Силкина с трижды порванными и трижды связанными шнурками.
— Пришел вот за другом, чтобы кислородом его похмелить. Вставай! Пойдем погуляем, — наклонился он к Мише сочувственно.
— Сходите, сходите, — поддержала Марфа Никандровна. — Что в закупорте сидеть.
Миша встал, кое-как оделся и пошел к рукомойнику, который здесь называли «бараньей головой»: темный, с двумя рыльцами по бокам, он и вправду походил на баранью голову с короткими рожками. Миша вяло поплескался, утерся и натянул пальто.
Ребята вышли за деревню и направились по той самой дороге, по которой совсем недавно входили в Заполье. Тогда были грязь и мозглость, а теперь дорога подсохла, ближний лес построжел и вдруг окреп. Издалека было отчетливо слышно, как молодые косачи катают свой горох по небесному своду, точно крупную дробь по сковороде. Ребята остановились послушать и понимающе переглядывались, когда явственно различали упругое хлопанье сильных крыльев — настолько было гулкое утро.
— Под самым носом жаркое летает, — вздохнул Коля Силкин.
— Надо будет на охоту выбраться.
— Нам бы еще кое-куда не мешало выбраться, — подмигнул Силкин.
— Тоже верно, — согласился Миша и впервые за это тяжелое утро подумал о Насте.
И странно: стоило ему о ней вспомнить, как в памяти неожиданно всплыло и лицо матери. Сопоставив эти два лица, он поразился их сходству. Только в материнском больше было печали и укоризны.
Наконец они поднялись на гору, перевели дух и огляделись. Широко во все стороны раскинулись густые леса. Места здесь были глухие, болотистые, дороги разбитые. Может, это и помогло лесу выжить, а рекам не отравиться. Миша посмотрел в сторону неторопливой речки Кемы, делающей около деревни ленивый поворот, и тронул Колю Силкина за рукав:
— Посмотри...
Над рекой висел слоистый синеватый дым от печных Запольских труб. Он, видимо, скапливался тут с самого раннего утра. Нижние его слои сделались довольно плотными и особенно угарно синели. И те, остатние слабые дымки, что еще струились из поздних дотапливающихся печей, тоже сносило в приречную низину. Этот легкий, почти бесцветный дымок располагался на верхнем этаже и больше всех колыхался и шевелился. Сначала Мише показалось, что нижние слон уже замерли и остыли, но, приглядевшись, он увидел, как они едва заметно колебались, то чуть приподнимались, то медленно оседали; и казалось — это река, отходя к длительному северному сну, тихо н умиротворенно дышала; поэтому дым не припадал низко к воде, старался держаться повыше, чтобы не давить реке на грудь.
Деревня, связанная с речкой Кемой несколькими тропинками, расположилась на дне котлована и была так близко, что, казалось, стоит протянуть руку, и можно ладонью прикрыть любую дымящую трубу. Они сравнивали, как деревня выглядела тогда, поздно вечером, когда они впервые приближались к ее огням, и теперь, под утренней осенней позолотой. Дома были все с длинными задами, и выходило, что две трети постройки люди отдавали скотине, и только оставшуюся треть отводили себе.
— И причем тут Золотое донышко, — недоумевал Коля Силкин. — Не за вечерние же огни она так названа...
Когда они вернулись домой, на столе уже стояли чугун с супом, эмалированные блюда с картошкой и грибами, прикрытые полотенцем. На краю стола лежал недоеденный кусок хлеба с маслом. Это уже работа Игоря. Его дома не было — воспользовался моментом и с утра удрал гулять.
Дом снова светился той основательной крестьянской чистотой, в которой хорошо и свободно дышится.
Марфа Никандровна еще крутилась возле печи и заметала шесток крылом тетерева.
— Что, Марфа Никандровна, не сама ли добыла? — Коля Силкин взял из рук хозяйки крыло, покрутил, порастягивал, погладил.
— Да где же самой. Это Петька наш, — сказала она про мужа своей сестры Марийки, — за летятиной горазд бегать был, вот и мне крылышко перепало, да из хвоста перышков пучок дал для подмазки противней. У него у самого-то в избе много красивых крылышек по стенкам наприколачивано. Вы сходите как-нибудь поглядеть.
— А чего это он, столько раз бывал здесь и не похвастался, — спросил Миша.
— Дак чего хвастать... Теперь уж он не лесует. Ребятишков эстолько накопил, дак не до этого. Некогда по верхушкам-то глядеть, надо комелья ворочать. Вот и приходится ломаться в лесу. От колхозу его и посылают зимами-то, когда тут работы помене станет. Скоро опять пойдет... А вот и он, легок на помине.
И вправду порог переступил Петя.
— Здравствуйте.
Он прикрыл за собой дверь, не спеша, как свой, повесил суконную кепку на гвоздок и прошел в передний угол, сел на лавку.
— Марфа, меня Марийка послала тебе пилу наточить, — и, достав из кармана фуфайки трехгранный напильник, положил его на столешницу.
— Дак и хорошо, Петька, а то шаркаю, шаркаю — ничего не подается. Поточи, поточи, пила-то хоть и нехорошая, да своя, все не в люди бежать. Я тебе за работу и четвертинку выставлю, только сделай.
Петя, довольный, улыбнулся:
— Ну дак за четвертинку-то я тебе хошь катанок так наточу, что будет доски резать.
