— Иди давай в кухню, я тебя покормлю, работничка, не мешай учителям. — Марфа Никандровна часто угощала у себя Петю, знала, что дома при таком многолюдье Петя самый жирный кусок отдавал ребятишкам. — Иди, Петька, иди, не мешай людям.
— Да что вы, Марфа Никандровна... он нисколько нам не мешает, с чего вы взяли... А поесть мы можем вместе, всем хватит места.
— Ладно, можно и эдак. Да я недавно дома ел, — сказал Петя.
— Не отказывайтесь, не отказывайтесь. Уважьте нас, — попросил Миша.
— Ну да можно, конечно. Есть ведь не работать.
Миша, опасаясь, как бы он не передумал, перевел разговор на другую тему.
— Петр Васильевич, все собирался спросить... Вы здесь человек свой, старожил, давно в лесах работаете, всех знаете... Не слышали ли от кого, почему это место называется Золотым донышком?
— Как не слышать. От отца родного слыхивал. Только не знаю, правда ли все...
— Расскажите!
— Да это давнешное. — Петя помолчал, чего-то вспоминая. — От Кемы все пошло, от реки нашей. Она ведь прежде куда глубже и резвее была. Да раньше вроде бы все реки веселее текли, не знаю, отчего это. И по нашей веснами тоже плоты водили, сказывают. Врут, поди-ко. Кому тут было их таскать-то. Молем — другое дело, сплавляли... Лесу-то по Кеме в прежние года куда больше стояло, шумна была река. Это теперь она присмирела, к осени. А по весне-то дак она и сейчас такие винты закручивает — ой-ой-ой. Ну вот, и говорят, приехал сюда одинова купец немецкий, промышленник. Так себе купчишка, видно, был, хотел заработать у нас большие капиталы и все свои деньжонки в это дело пустил. Не помню, как его звали. Ну, мужиков подрядил, заплатить пообещал хорошо, много чего-то пообещал, только просил больше лесу валить, да на берег возить. Мой отец тоже на него всю зиму работал; может, там и грыжу нажил... Ну вот, дело к весне стало подаваться, река вот-вот должна взыграть. Стал немец торопить мужиков, чтобы побольше на берег бревен успеть натаскать. Старались, говорят, мужики-то, шибко вытягивались, лошадей умучили, да и себя тоже. А когда река тронулась да пошла, спихнули бревна в воду и — к немцу за расчетом. А он, немец-то, рядом с ними был, любовался, как идет лес, руки поглаживал, на мужиков почти не глядел: на что они теперь ему были, лес и без них шел бойко.
Жалко немцу стало денег-то. Обидел он мужиков наших, только вполовину наобещанного рассчитал. Обозлились тогда работнички, запрягли лошадей, которых только что выпрягли после работы, и погнали вдоль реки догонять лес, в самую голову сплава. А Кема, она петлявая, поворотистая река, ничего не стоит на ней затор сделать. Они и сделали этот затор. Лес остановился. Немец понял, что неладно дело вышло, побежал к мужикам, в ноги повалился, любые деньги наличными обещал, совал их в руки. Но только ни одни не принял. Обозлились ребята, развернули своих лошадок и разъехались по домам. Немец- то целыми днями ходил по берегу Кемы, смотрел, как убывает вода, ругался и плакал. Сам пытался с подрядчиком затор растащить, да где там: мужики сделали на совесть. Чуть не потонул немец и плюнул на все. А что весенняя вода — в полторы недели пролетела — и нет ее. Весь этот лес лег на дно. Плакали денежки у немца. А он, говорят, уже подсчитал, сколько за наш лес золота выручит. Вот и выручил! Все золото на дне реки оказалось. С тех пор и пошло «золотое донышко» да «золотое донышко». И нашу деревню заодно так окрестили. Но все это пошло из-за Кемы. Это сейчас она течет, как неживая. Вот погодите, весной на нее полюбуетесь...
— Да-а, — протянул Миша, — об этом никто и не знает... Я у директора, у Николая Степановича, спрашивал — не мог он объяснить, откуда произошло такое название.
— А как ему знать, коли все еще при царизме случилось, — защитил директора Петя.
— Да ни господи боже как давно это было,— вмешалась в разговор Марфа Никандровна, — если у многих стариков это дело на паметях.
— Как недавно, ежели река с тех поров успела обмелеть, — вроде бы рассердился Петя.
— Ну да ведь, конечно, и не вчера, — примирительно сказала Марфа Никандровна, — да ладно, что об этом вспоминать. Было одно время, стало другое...
Пока они переговаривались, в дом вошла Маня, предпоследняя дочь Пети, и встала у дверей.
— Ты чего это прибежала? — спросил ее ласково Петя. — Мати дома?
— Не-е, — помотала головой Маня.
— Дак тебе ведь мати велела Ваську качать, а ты убежала...
Маня отвернула лицо к косяку, засовестилась.
— Давай иди, иди, качай Ваську. Да не тронь картинки на стенах.
Маня так же быстро исчезла, как и возникла.
— Какая у вас хорошая девочка, — похвалил Миша.
— Хорошая, — согласился Петя, и глаза его блеснули.
— А что это за картинки на стенах?
