— Люди и в аду живут, — раздумчиво протянула Крестиха. — Ведь жизнь-то в этих школах — все как на струне. Не своя воля.
Когда они прошли Рудишку, Крестиха спросила:
— Где, Катерина, лучше заходить-то? Ты ведь тут все места знаешь. Мы теперя за Рудишкой.
— За Рудишкой? Ну, так пройди до Крутого Бора, а потом сверни в Гордовину. Ой, походила я по этой дороженьке, походила... И с Коленькой не одинова сюда бывала, и с дедушкой полакомилась. Все. Теперь забывай, душа, чего пила и ела...
Скоро Крестиха пришла в Гордовину, выбрала куст побольше да поягодней, подвела к нему Катерину Вячеславовну.
— Ну, щупай теперь. Найдешь или нет?..
— Да как не нашарю, как не найду. Ты только дай мне посудину, так я и наошелушиваю еще, что не каждый и зрячий за мной поспеет.
Катерина Вячеславовна протянула руки к кусту, слегка пробежала по крайним веткам, словно примериваясь, много ли тут работы, и вдруг скоро заперебирала, заперебирала пальцами, и первые ягоды глуховато ударились о дно тусклой и мятой тарочки, нарочно припасенной и прихваченной Крестихой для Катерины Вячеславовны.
Скоро совсем забыла Катерина Вячеславовна про сватью и не разговаривала с ней. Старческое лицо ее было освещено встречным солнцем и выражало сосредоточенное спокойствие человека, занятого обычным своим и вечным делом, накопилось которого много, а передавать никому нельзя, потому что все равно не сделают чужие люди так, как надо самому. Да и неохота передавать или делить его с кем-то, потому что сам по нему соскучился и натосковался.
Крестиха видела, как старуха, ошелушив первый куст, сама перешла к другому, опять его огладила и, убедившись, что куст попался подходящий, принялась его обирать. Крестиха не мешала товарке ни словом, только про себя дивилась: «Не может же она с того время упомнить каждого кустика, а переходит ладно. Вот и поди!..»
А Катерина Вячеславовна брала чернику и все будто вглядывалась, вглядывалась под солнце, где синела даль и кружил ленивый ястреб, и вдруг улыбнулась. Словно и вправду что-то увидела там такое, что скрыто от обычного глаза.
КРЮК
Петров день в Заводче считали праздником особым, поэтому он справлялся по всей волости, а не одной какой-нибудь деревней, как это делалось с остальными прежними праздниками. Правду сказать, из этих праздников и справляли-то нынче мало: Иванов день, Ильин день, ну, да еще Спасова два дня. Верующие старухи почти все примерли, пожилые бабы в боге засомневались, а молодежь ни во что не верила, и помнить о прежних праздниках стало некому.
Но Петров день праздновался широко. И хотя имя первого апостола никем не поминалось, а если и поминалось, то единственно пьяными мужиками и в совершенно противоположном смысле и по непристойным поводам, но праздновали апостола Петра все. И конечно, Серега Зыренок, особо нечестиво отзывавшийся в похмелье о святых, ежели его разозлят или не вовремя заденут. Справлял Серега престольные праздники, был грех. Но, зная отношение Советской власти к религиозному опиуму и не желая конфликта с правящим классом на этой почве, Серега так же исправно и старательно готовился к праздникам Октябрьской революции, к Первому мая и к дням Советской Армии и Победы и обстоятельно отмечал их.
Серега был нрава крутого, силы необыкновенной. Все это ему незадорого досталось от родителя по прозвищу Зыря, о котором по сию пору в Медведкове говорили как о человеке богатырского сложения и мертвой хватки. Старики рассказывали много необычных историй, но чаще всех о том, как Зыря ездил по Сухоне в город со своим братаном Ванькой по делам. За день они набегались и устали, но все свои дела сделали и к вечеру начали подвигаться к пристани, приворачивая по пути к веселым голубым ларькам. Не для пьянства, конечно, а для утоления жажды. Накупили они до этого стекол и олифы, ледешков городских для ребятишек накупили и с полной поклажей наконец забрались на пароход, который уже третий гудок подавал. И тут Зыря вспомнил:
— Ванька, ведь мы табаку-то на дорогу забыли взять. Как поедем-то?
Но выход был найден скоро:
— Ты давай беги, а я, случай чего, придержу корабель-то. Только ты долго не бегай...
Они выпрыгнули на дебаркадер; Ванька помчался через дорогу в ларек, а Зыря остался, намотал на руку взятый с парохода конец каната и уперся в какую-то железную тумбу. По сравнению с большими двухколесниками этот пароходик был невелик, с одним задним колесом (над ним даже бабы посмеивались, что он-де и ездит-то «на заду»), но увезти он мог добрую деревню народу.
И вот пароходик плицами по воде хлоп-хлоп, а вперед не подается. Капитан чует, что дело неладно, выскочил на свой мостик, увидел, что это Зыря пароход за канат держит, закричал на него:
— Ты чего, такая мать, балуешь, судно в рейс не пускаешь?
А Зыря ему:
— Я, — говорит, — не балую. Это Ванька у меня за табаком убежал, так погодить надо.
Так и дождались Ваньку с табаком, и только потом поплыли.
