Сереге Зыренку парохода уже не удержать, но, говорят, когда он отправлялся в армию, проходили они с призывниками через Селезенево. Почти всю деревню ладно с песнями да гармонью прошли. Но под окошком крайнего дома поперек тропки лежало недавно, видимо, привезенное из лесу для дела сырое шестиметровое бревно. Гармонист запнулся за него, и песня нарушилась.
— Ты чего бревно не можешь прибрать? Не вишь, людям мешает, — крикнул Серега хозяину, выглядывавшему из окна.
— А если тебе мешает, так возьми да убери.
Тогда Серега, поднатужась, взвалил это бревно на плечо и унес далеко за деревню и бросил в болотину. Мужик долго бежал за ним, извинялся, поскуливал, но Серега нес, пока хватило сил.
— Ну вот, теперь оно и тебе мешать не будет, — сказал Серега мужику, и ребята с песнями снова направились своей дорогой.
Теперь такого и бревна, поди-ко, Сереге не унести. Разно что на спор за один конец приподнимет. А поспорить он любитель. Особенно если дело коснется крюка.
У него железный средний палец. Согнет он его крючком, упрется сапогом в землю — и ни один мужик не перетянет Серегу.
Желание потянуться крюком к нему обыкновенно приходит в праздники. Правда, вчера он гостил у сестры в соседней деревне, где народишко был маломощный, пожилой и потянуться было не с кем. Не станешь же меряться силой, например, с Пуней, у которого уже семеро ребятишек да жена здоровенная, как свая, и Пуня с ними со всеми до того изработался — штаны еле на заду держатся. Поэтому Серега от тоски и безделья так напился, что до дому не мог дойти. Утром жена его, не ругаясь, спросила:
— Чего не пришел домой-то?
— Пару не было...
— А хошь, дак вон бери, осталось у меня легонького-то. — И она подала ему полбутылки «Гамзы», которой однажды много завезли в сельмаг, и бабы набрали, потому что бутылки большие, а стоят недорого.
Серега повертел в руках бутылку и сказал:
— От нее опять только ночью потеть...
Жена порскнула в кулак и обругала его. Серега знал, что, кроме этой «Гамзы», ему дома ничего больше не перепадет. Он вышел на середину деревни, сел на лужок, осмотрелся по сторонам и стал поджидать, не пошлет ли бог доброго человека.
Подходило несколько товарищей, да все таких, которые сами смотрят, кто бы налил. Тоже с утра пораньше убрались от жен, потому как ни на какое снисхождение давно не рассчитывали.
Серега с одним из них, Маерёнком, попытался завязать разговор:
— Крюк дашь?
Но тот как-то криво и виновато заулыбался и, подбадривая себя, зашумел:
— Ну тебя к едрене-фене. Я тебе в прошлом году дал крюк, так до сих пор палец по ночам опокою не дает. Сустав, видно, измолол. Баба всего изматерила. Думает, я притворяюсь да от работы отпехиваюсь. А я и вправду тяжело ничего не могу поднимать. А и ей: охота ли из-за мужика-то его работу править. Иди уж ты лучше к Вальке да с ним и тянись.
Валька — единственный достойный соперник Сереги и друг его с детства, но идти к нему неохота, — не было желания попадаться на глаза старику Проне, который живет напротив Валькиной избы.
Проня — малого росточка старикашка. Жил он с глухой старухой в Медведкове так давно, что никто не помнит, чтобы он еще где-нибудь жил. Детей у них не было, поэтому Серегу они почитали за своего сына, и главной гордостью Прони был Серегин непобедимый крюк. Бывало, назовет Проня к себе в праздник мужиков, Серегу в передний угол посадит, первых капель ему подаст стакан-другой, а потом всех вызовет на крылечко посидеть, а сам то одного, то другого подзадоривает:
— А вот кто Серегу крюком перетянет — не сходя с места ставлю литруху.
И Серега ни разу не пронадежил старика, не омрачил ему праздника.
А тут был будний день. Серега с Валькой пилили тес напротив Прониного дома. (Валька задумал перекрыть крышу на своей избе.) Старик по обыкновению с утра сидел в оконце в своей пестрой сатиновой рубахе до колен, смолил козью ножку и смотрел, как мужики нехотя расшаркивают бревна. День был жаркий, дело было с воскресенья, а после него кому в охотку работать.
Проне надоело, видно, молча курить, он и крикнул:
— Чего, ребята? Эта работенка потяжелей будет, чем стаканами-то боркать?
Валька поглядел на Проню и лениво огрызнулся:
— Сиди давай, боркало. Самого загнать на стелюги, поди-ко бы, много опилок насыпал. Вперемежку с песком.
Проню заело:
— Да я свое отпилил, любого спроси, кто помнит. Если бы мой тес собрать, хватило бы во всем Медведкове крыши закрыть да и на опушку бы осталось. А вы одно бревно катаете взадь-впередь по три часа.
— Сиди давай: три часа, — махнул рукой Валька.
— А вот разделаете за час — не сходя с места бутылку ставлю, — раскипятился Проня.
Мужики переглянулись и, понимая, что старик завелся не на шутку, поменялись местами. Серега залез на стелюги, а Валька встал внизу — и через сорок пять минут последний горбыль отвалился в сторону.
...К выставленной бутылке Проня пододвинул еще и блюдечко прошлогодних рыжиков.
