Исполин задергался на месте, а Ряховский воспользовался моментом и выудил из второго кармана тонкий кабель, обернутый в пластиковую трубку. Схватив трос обеими руками, он обернул его сеттиту вокруг шеи и затянул достаточно туго, чтобы тот начал задыхаться, но мог продолжать говорить.
Ратцингер отпрянул, в ужасе глядя на это представление. Парализованный сеттит очнулся и попытался сопротивляться, но наручники не давали ему пошевелиться. Он извивался и дергался, как мог, отчего его огромное тело напоминало пойманную хищную акулу. Укусить теоретически может, но из-за толстой рыболовной сети у неё ничего не получится.
– Не хочешь… по-хорошему… – процедил Ряховский, натягивая удавку все туже и туже. – Значит… будем… по-плохому… Говори… сволочь… кто вам… доносит…
Сеттит стиснул зубы и молчал, его налившиеся кровью глаза в гневе вертелись, словно волчки, и чуть вылезли из орбит. Наручники до крови впились ему в запястья. Ряховский понимал, что культист хочет вырваться не столько, чтобы спасти свою жизнь, сколько, чтобы отобрать её у своего мучителя. Видевший негодование на лице Ратцингера, Ковальский сохранял хладнокровие, глядя на эту сцену. И Альберт прекрасно понимал, почему: после всего того, что за минувшие две недели натворили эти фанатики, удушение было не самым страшным для них наказанием.
– Вы прикончите единственного ценного свидетеля! – наконец подал голос немец. – Что вы делаете?
– Работаем, – спокойно ответил Ковальский.
– Вы с ума сошли? Так дела не ведутся.
– В Европе, может быть, и не ведутся, – согласился федерал. – Но мы и не Европа. И решаем все вопросы по-своему.
– Дикари… – пробормотал Ратцингер и ушел в дальний угол комнаты.
Отчаянные времена требуют отчаянных мер, подумалось Ряховскому. Учитывая тот факт, что теперь до того момента, как сеттиты снова бесследно исчезнут, счет шел уже на минуты, у федералов не было времени и сил на церемонии.
Вскоре у пожилого федерала закончились силы, и он разжал хватку. Культист вырвался, его голова упала на грудь, и он громко закашлял, жадно глотая ртом воздух. Его плечи и лоб покрыла испарина, в комнате запахло тестостероновым потом. Ряховский не сомневался, что в этого парня вкачали немало анаболических стероидов, чтобы он таким вымахал.
– Я ничего… вам… не скажу… – выдавил из себя сеттит. – Не дождетесь.
– Подумай хорошенько… – начал было Ковальский, но его перебил начальник:
– Если не скажешь, то мы всех твоих соплеменников все равно рано или поздно переловим и убьем, слышишь?! – рявкнул он, смотря сеттиту прямо в глаза. – Всех до единого перестреляем, как бешеных собак! Вы ими и являетесь! И тебя настигнет та же участь…
– Мы… встретим… смерть… с распростертыми… объятиями… Если… исполним… волю… Хозяина…
– И чего же хочет ваш хозяин? – перехватил инициативу Ковальский.
Позади культиста оживился Ратцингер: он поднял голову и приготовился внимательно слушать. От опытного федерала не укрылось то, с каким интересом немецкий консультант ловил каждое слово культиста на всех трех допросах. Ряховского не покидали сомнения, что это был не просто научный интерес к предмету, на который специалист убил несколько лет своей жизни.
– Возмездия… И торжества… истины…
– Не очень понимаю взаимосвязь первого и второго с террористическими актами. Кому вы мстите?
– Вам… это не дано… понять… – покачал головой культист.
– Видимо, нет, – согласился Ряховский и вынул из внутреннего кармана пиджака пачку фотографий. – Как и вот этого.
По столу рассыпались десятки снимков тел жертв. Они были запечатлены как на привокзальной площади, так и в морге. Увидев эти фото, Ратцингер невольно поежился. Трупы были изуродованы и повреждены порой настолько, что уже не походили на людей.
– Зачем вам все это? Что за кровавый ритуал вы затеяли и провели? – продолжал наседать Ряховский.
Культист взглянул на начальника оперативной группы исподлобья.
– Это известно… только… жрецам…
– Хорошо, где они укрываются? – спросил Ковальский.
Однако культист его даже не услышал. Громила уставился на одну из фотографий, лежавших перед ним на столе. Проследив за его взглядом, Ряховский увидел, что исполин рассматривет лицо убитого машиниста крупным планом. На фото отчетливо проступало изображение черного квадрата, перечеркнутого крестом.
– Все-таки… – сеттит заговорил своим прежним низким голосом, полностью оправившись от удушья. – Они его пометили…
Слова культиста прозвучали настолько спокойно и буднично, что Ратцингер почувствовал, как холодеет. Как будто речь шла о списке покупок в супермаркете, а не об изуродованном мертвеце. Ковальский взял фото в руки и поднял, чтобы допрашиваемый мог четко его разглядеть.
– Что означает этот знак? Вы его пометили? Зачем?
Сеттит хранил гробовое молчание и с издевкой смотрел Ковальскому прямо в глаза немигающим взглядом. Тем самым он как будто призывал федерала тоже включиться в игру, самому попробовать догадаться, что символизировало клеймо на лбу убитого машиниста.
