- Я тебя оскорбляю? Это ты оскорбил всех! Плюнул коллективу в лицо! Ни с чем не посчитался! Ты знаешь, что наш отдел должны были в этом квартале занести на республиканскую Доску почета? Из-за тебя не занесут!.. Кража со взломом тоже совершена на твоей территории. Ты же пальцем не пошевелил, чтобы раскрыть ее!
- Раскрою!
- Ты раскроешь? Скорее всего снова напьешься с Зияевым и будешь бродить всю ночь по участку, разыскивая машину для загородных прогулок с вертихвостками…
- Что вы сказали? - побледнел от гнева Голиков. Он невольно сжал кулаки и шагнул к Абдурахманову, глядя на него налитыми кровью глазами.
- Успокойся, я на фронте не таких нервных видел. - Начальник был доволен беседой. - Видишь, Якуб Панасович, какие дела. Ты в первую очередь виноват в том, что произошло. Отгородился от людей политинформациями да протоколами партийных собраний, вот они и сели на нашу шею.
- Я разберусь, - устало отозвался Автюхович.
- Разберись, да по тщательней. Возьми эти письма и проведи служебное расследование. Мы не имеем права держать в наших рядах нарушителей дисциплины! Милиция не богадельня. Вспомни, что говорил на коллегии министерства комиссар милиции.
Сергей отступил. У него не было ни желания, ни сил говорить с Абдурахмановым. «Может, я действительно, уйдя от Крупилина, бродил по улицам и искал автомашину? Но откуда взялся Зияев? Почему он до сих пор ничего не сказал мне? Мы же каждый день встречались. Какой я дурак все-таки!»
Он только сейчас по-настоящему понял, чем это все может кончиться. Нет, нет, только бы не уволили с работы! Только бы разрешили ему остаться в отделе! Он готов выполнить любое задание. Какое бы оно ни было. Сколько бы времени ни потребовалось для этого. У него все лучшее было связано с милицией. Она пришла к нему на помощь в самый тяжелый для него период, когда он ни во что уже не верил…
- Побеседуем, Голиков?
К нему подошел Автюхович. В его руках были письма. Он, должно быть, уже прочитал их.
- Побеседуем, Якуб Панасович.
- Пойдем!
Катя Мезенцева собиралась в больницу. Сегодня она работала во вторую смену - с двенадцати до восьми часов вечера. Она стояла у трюмо и неторопливо расчесывала волосы. Они падали на ее полуобнаженные плечи и лились мягкими волнами. У нее был усталый, беспокойный вид: события минувшей недели не мало принесли ей неприятностей.
Из кухни, то утихая, то снова становясь громким, доносился разговор. Там о чем-то спорили отец и Анатолий. Голос отца был спокоен, Анатолий, очевидно, нервничал. Его хрипловатый бас врывался в отцовский голос неожиданно и порой звучал так сильно, что в нем тонули все звуки, долетавшие сюда с улицы.
«Когда это кончится?» - тоскливо подумала Катя.
Она отошла от трюмо и остановилась у открытого окна, задумчиво глядя перед собой. На улице было много солнца. Деревья стояли неподвижно. Листья, покрытые толстым слоем пыли, тянули к земле сгорбленные ветки. Небо без единого облачка, будто вылитое из стали, уходило за деревья и дрожало, подернутое прозрачной белой пеленой. За дорогой, у небольшого глинобитного домика, стояло несколько женщин. Среди них виднелась крупная фигура Людмилы Кузьминичны. Неверова что-то рассказывала, сильно жестикулируя руками.
«На кухне - оратор, на улице - оратор, куда от них деваться? - нервно усмехнулась Катя и торопливо закрыла окно. - Нет, надо что-то решать, и чем быстрее, тем лучше. Нельзя жить раздвоенной жизнью. Не сходить ли после дежурства к Сергею? Эх, Сережа… Хватит ли у него терпения выслушать ее? Пожалуй, он и слушать не станет. Зачем она нужна ему… Он теперь и руки не подаст…»
Голоса на кухне смолкли, послышались тяжелые неуверенные шаги.
- К тебе можно, Катюша?
- Ты уже зашел.
- Прости, значит…
- Протрезвел?
- Я не пил.
Это был Анатолий. Он стоял около дверей и смотрел на Катю воспаленными глазами. В его руке был измятый лист бумаги.
- Что тебе?
- Вирши написал. Во-от.
- Отошли в газету.
- Я хотел тебе прочесть. Ты когда-то любила слушать…
- Когда-то ты был человеком, и этого человека, немного умевшего писать стихи, я уважала. Потом же ты стал зазнайкой, забулдыгой, подлецом. Нет и не может быть у тебя светлых чувств. Не оскорбляй своей пошлостью поэзию!
«Неужели я когда-то любила его? - горестно усмехнулась Катя - Он же совсем не тот, за «ого себя выдает… Что ему от меня нужно?»
Он был в новой, сильно помятой пижаме и в истоптанных отцовских тапочках. На его загоревшем продолговатом лице застыла робкая, заискивающая улыбка. Под глазами четко выделялись темные круги.
- Катюша, прошу тебя, прости, если можешь, - несмело попросил Анатолий. - Я теперь совсем другой. Мы хорошо будем жить. Вот послушай, значит… Это я тебе писал.
- Ничего мне не надо, - устало отмахнулась Катя.
- Я тебя очень прошу!
Она не ответила, и он воспрянул духом: развернул лист и, подождав немного, начал читать неторопливым окающим голосом:
