- Нет, ты неисправим, старик. Ладно, не обижайся, - снисходительно похлопал Анатолий по плечу Ивана Никифоровича. - Давай, значит, завтракать. Что там у тебя? Опять вареники?
- Вареники, - вяло отозвался Иван Никифорович.
- Катя! - закричал Анатолий. - Ка-атя-я! Иди завтракать!
- Не надорвись!
- Обиделась, значит?
- Бить тебя некому, Анатолий.
- Сейчас не те времена, папаша, во-от… Розги только в музеях встретишь. Сейчас главное - слово. Надо убедить, значит, того, кто провинился: что белое- белое, черное - черное. Понял?
- Как не понять. Скоро семьдесят, лет стукнет.
- Вот… Давай накрывай на стол. Проголодался, как волк… Катя! - снова позвал Анатолий.
- Ушла она, чего надрываешься? - недобро сверкнул глазами Иван Никифорович.
- Ушла?.. Гмм…
Анатолий прошелся по кухне и тяжело опустился на стул. Он почувствовал облегчение, постепенно переходящее в радость. Ему не придется теперь сидеть с Катей за одним столом и выслушивать ее упреки. Он может открыто смотреть на все, что ему понравится, до вечера не чувствуя ее строгого, осуждающего взгляда.
- Ты что расселся-то? - загремел посудой Иван Никифорович. - Завтракать не будешь, что ли?
- Давай, папаша, на стол все, что есть в этом доме, - соскочил Анатолий. - Я сейчас, во-от, сбегаю за вином, и мы, значит, с тобой немного попируем. Договорились?
- Никуда гы не пойдешь! - властно сказал Иван Никифорович. - Хватит, погулял в Ташкенте. Пора за ум браться. Катерина велела за тобой присмотреть.
Старик приврал: Катя ничего не говорила. Ему нужна была эта-ложь, чтобы как-то спасти семью от развала. Он около тридцати лет жил один, без жены, и пугался, думая, что такая же участь может постигнуть дочь. Легко было выйти замуж в Ташкенте, убеждал он самого себя. Здесь же, в. Янгишахаре, женихов немного. Участковый уполномоченный ему не нравился. Вообще, все работники милиции, какую бы должность они ни занимали, вызывали в нем чувство досады. «Лучше заставить дочь жить с мужем-бездельником, чем привести в дом милиционера», - думал он.
Собственно, эта его нелюбовь к работникам милиции сдерживала теперь в нем ненависть, которая временами вспыхивала при виде Анатолия. Развязность и лень зятя казались ему пустяком в сравнении с одиночеством, уже начавшим подтачивать молодость дочери.
Катя почувствовала себя уверенно только тогда, когда увидела здание больницы в глубине небольшого сквера. Прежде чем зайти в него, она решила немного посидеть на скамейке, в тени широких, густых чинар.
Шел двенадцатый час. Солнце, застыв в зените, казалось, охватило полнеба. Оно жгло так, что плавился асфальт. Люди, изредка появлявшиеся на противоположной стороне улицы, шагали медленно, прикрывая головы зонтом, газетой, книгой. Даже машины задыхались от жары и надсадно гудели, оставляя за собой глубокие следы от шин.
- Екатерина Ивановна, здравствуйте, - проговорил кто-то простуженным голосом.
Катя повернула голову: около скамейки стоял шофер больницы Азиз Садыков. Он, очевидно, был чем-то возбужден. Его круглые бесцветны^ глаза торжествующе блуждали по ее лицу. Под высокими острыми скулами ходили тугие желваки.
- Здравствуйте. Что вам? - неприветливо спросила Катя.
- Ничего… Проходил мимо, поздоровался - и все. Разве это запрещено? Раньше вы были со мною повежливее.
- Раньше я не знала, что вы способны совершать одну подлость за другой, - взглянула в его глаза Катя.
- Я никогда не делал людям зла… Конечно, в том случае, - быстро поправился он, - если меня не трогали. Есть, знаете, у нас еще слишком идейные товарищи, которые, выгораживая себя, стараются затоптать в грязь других. С такими я никогда не церемонюсь.
- Что же плохого вам сделала Зияева?
- Какая Зияева?
- Не прикидывайтесь дурачком! Вы отлично знаете, о какой Зияевой я говорю.
- Ах, это вы о Гульчехре Зияевой, - засунул руки в карман Садыков. - К ней я не имею никаких претензий. В молодости, между прочим, она была влюблена в меня. Бегала за мной повсюду.
- Может быть, наоборот?
- Не понимаю!
- Вы были влюблены в нее.
- У меня еще есть на плечах голова… Вообще, никакого бы скандала не было тогда ночью, если, бы участковый все сразу объяснил мне по-человечески. Вы же, наверно, слышали, он был пьяным…
Последнюю фразу Садыков произнес громко, надеясь, что его услышат работники больницы, проходившие в это время по аллее.
- Как вам не стыдно лгать! - покраснела Катя. - Я же была в то время у Зияевой и видела его, когда он приехал на машине Мансуровых.
- Что вы могли увидеть? - самодовольно усмехнулся Садыков. - У любви, как говорится, глаза слепы!
- Зачем вы носите брюки? - медленно приподнялась Катя.
- Какие брюки? - растерянно оглядел себя Садыков.
- Мужские.
- Ясно. - Он снова заулыбался. - Хотите сказать, что я баба? Меня этим. Екатерина Ивановна, не проймешь. Вы только себе нервы попортите. Кстати, они и так уже никуда не годятся… Я лично в своей жизни кое-что видел.
- Тюрьму?
- Ну, вы!.. Осторожнее! - заорал Садыков, двинувшись к Кате. - Не вам говорить об этом. Я не посмотрю, что вы врач. Живо найду способ, как укоротить нервы.
- Негодяй!
