Кира доела борщ и откинулась на спинку стула.
– И тело все болит. Будто били меня.
– Ты, Кирюх, по ходу, за компанию со мной переломаться решила. Я слыхал, у мужиков от большой любви к бабам мнимая беременность бывает. Но вот чтобы мнимая ломка… не слыхал…
Зоя Викторовна хлопала глазами.
– Бред какой-то, – хмыкнула Кира.
Одной рукой Сережа держал говяжий мосол, другой – обнял Киру, так что голова ее оказалась у него под мышкой. И глядя сверху в ее глаза, спросил со всей серьезностью:
– Ну, у меня, типа, недостаток эндорфинов. А у тебя-то недостаток чего?
Кира высвободилась из объятий, поправила взъерошенные кудри и, немного подумав, так же серьезно ответила:
– По ходу, тебя.
Врач рассматривал рентгеновские снимки на свет, потом долго слушал легкие через трубку.
– Знаете, как наш фтизиатр в институте говорил? Когда легкие слышно, но на снимках ничего не видно, это пневмония. А вот когда наоборот, как у вас – это не пневмония…
– А что? – спросила Кира.
Врач поднес снимки к лампе.
– Видите затемнения? – показывал он. – Это очаговые пятна. И в правом, и в левом легком. Видите? Множественные поражения.
Кира и видела, и не видела. Хотелось присесть быстрее.
– Одышка, чувство разбитости, ночные поты – это типичные симптомы. Кашель позже появляется.
Врач отложил снимки и сел за стол.
– Я вас на бронхоскопию пошлю. Неприятная процедура, придется потерпеть. Лечение долгое. Как минимум год. Сдадите анализы, слюну тоже на анализ. Посмотрим, какая у вас форма. Если открытая – отправим вас в Павловск. При открытой форме люди заразные. У них в слюне палочки, и они других могут заразить. Если закрытая – будете ходить на капельницы на Лиговку. Там Институт фтизиатрии. Дневной стационар. Становитесь сюда на весы.
Она встала. Доктор переставлял гирьки туда-сюда.
Кабинет находился на первом этаже, и голые ветки растущего за окном дерева клацали по стеклу.
– У вас значительный дефицит веса.
Кира повернула голову и, увидев, на какой отметке стоит большая гирька, ужаснулась.
Доктор вернулся к столу и начал записывать.
– Надо усиленно питаться. Здоровый сон. Никакого стресса. Раньше чахоткой болели все без разбора. И дворяне, и крестьяне. Санкт-Петербург вообще – чахоточный город. А в наше время – это в основном болезнь асоциальных людей, так скажем, людей дна. В благополучных странах эту заразу уже победили. А у нас болеют алкоголики и наркоманы. У вас близкие есть?
Кира не сразу нашлась что ответить.
– Вы с кем живете?
Кира молчала.
– С кем чаще всего контактируете?
Не получив ответа, врач продолжил писать.
– Всех надо проверить. Выпишу вам больничный. Работать нельзя как минимум четыре месяца. Родственники на юге есть? Кавказ, Крым? Раньше лечились только режимом: сон, питание и климат. На воды ездили лечиться. Смена климата очень полезна. В нашей сырости лечение идет медленно. Если на юг нет возможности, советую наши санатории у залива. Или Финляндия. Там посуше климат. Сосновые леса Финляндии очень рекомендую.
Кира спускалась по лестнице и думала о том, как быстро меняется жизнь. Раньше в таких заведениях она не касалась рукой перил и дверных ручек. А теперь ей уже все равно.
Она шла к метро. С утра выпал снег и наконец-то покрыл бесстыжее нагое тело забулдыги прохудившимся дырявым пальто. Именно таким ей виделся этот город. Пропойца с прокуренным голосом, сшибающий себе на пол-литра. Опустившийся интеллигент с беломориной в зубах с расширенной печенью и хрипами в легких. Она сроднилась с ним. И теперь они даже имеют одну болезнь на двоих.
Солнце, сидевшее все это время в застенках, беспомощно пялилось на Киру сквозь проплешины туч. Чем оно могло помочь ей? «Сгинь», – сказала ему Кира. И оно исчезло.
А через неделю проверили Сережу.
– Ох, Кирочка, все плохо, все плохо, – бормотала в трубку Зоя Викторовна, – у него огромные каверны в легких. Доктор сказал, сильное истощение организма и общая интоксикация. Еще сказал слово такое мудреное… нет, ты погляди… памяти нет вообще… я же где-то записала… да где?
Слышно было, как Зоя Викторовна отложила трубку и принялась перебирать бумажки.
– Нашла, вот. Декомпенсация. Я спрашиваю, что это такое, доктор? Это излечимо? А он мне – это когда организм теряет способность к самоизлечению. А я вот думаю, что же это значит? Не вылечить его уже, что ли? Организм теряет способность… а врачи-то на что? А-а? Они-то не теряют способность лечить. Вот пусть и лечат! Не царское небось время, чтоб от чахотки помирать.
Кира вышла на балкон с сигаретой.
– Я все молюсь-молюсь, – всхлипывала в трубку Зоя Викторовна, – и думаю, за что ему это? Как он провинился перед богом? А вчера, знаешь, меня вдруг осенило. Он ведь щипцовый. Сережа – он ведь щипцовый. Я же рожала его двадцать часов, родить не могла, его щипцами тянули. И тогда еще акушерка мне сказала, что все щипцовые – несчастные. Вот он и ответ! Вот тебе и судьба!