Сережа посмотрел ей в глаза и улыбнулся.
– Да куда ж я денусь?
И по тому, как он открыто посмотрел ей в глаза, она поняла, что он в порядке. За последний год она безошибочно научилась читать по его зрачкам. Теперь Сережа выглядел уставшим и постаревшим, но глаза были те же. Родные зеленые глаза. И та же улыбка.
– А с зубами что?
– Выбили, по ходу. Прикинь, ваще не помню.
На кухню, шаркая тапочками, пришла Зоя Викторовна и принялась накрывать на стол.
– Вам помочь? – привстала Кира.
Но Зоя Викторовна махнула рукой.
– Сиди.
И вот Кира опять в стенах родной живопырки, в компании родных людей. Так вышло, что другого дома и другой родни у нее нет. От усталости гудели ноги. Казалось, тело вот-вот выпустит на волю боль, сидевшую в ней долгое время.
Зоя Викторовна разлила борщ по тарелкам.
Они сидели за маленьким круглым столом, голова к голове, и какое-то время ели молча.
Красно-бурая живительная жидкость разливалась по телу, возвращая силы и надежду, и Кире казалось, вместе с этим в кухне с казенно-зелеными стенами разливалась благодать.
– Как по соли? – спросила Зоя Викторовна, зачерпывая очередную ложку борща.
– В самый раз.
– Капусты навалила – ложку не провернешь, – буркнул Сережа.
– Гляди, отдохся, – возмутилась Зоя Викторовна, – то вообще не видит, что ест. А тут капусту он разглядел.
И, махнув в Сережину сторону полотенцем, добавила:
– Одну воду хлебать прикажешь? Ешь давай!
Теперь они опять какое-то время ели молча.
Кира слегка толкнула Сережу локтем.
– Кто тебя подобрал-то?
– Ох, Кирочка, представляешь, – ответила ей Зоя Викторовна, – стою я у плиты, а тут женщина в дверь звонит, говорит, ваш Сережа там лежит.
Свекровь руками показывала, где именно у плиты она стояла, откуда пришла женщина и где именно за окном лежал Сережа, так что всем все сразу стало понятно.
– Я как кинулась. На улице-то, поди, не лето.
Сережа пальцами отделял разваренное мясо от кости.
– Меня, по ходу, когда я отключился, кто-то оттащил на канализационный люк. Там тепло. Трубы. Иначе замерз бы на хрен.
Зоя Викторовна кивала в знак одобрения.
– Меня собаки мои нашли, а на лай Веруня прибежала. И уж потом за Катькой сбегала. Катька на Искровском как раз в дневную смену была.
– С Верой Петровной я уже давно знакома, – объяснила Зоя Викторовна, – и вот теперь с Катериной Господь свел. Милая такая женщина, если б не она, страшно подумать, что бы было. Уж не знаю, как ее благодарить. Завтра в церковь пойду, свечку за ее здоровье поставлю.
Сережа вертел в руках большой говяжий мосол, приглядываясь к нему, как к драгоценному камню.
– Катя-лыжница. Кира ее знает, – добавил он.
– Ты с ней знакома? Такая приятная женщина.
Кира кивнула.
– Она с ребенком ее сидела.
– Кирочка, вы работаете вместе?
– Вообще-то, она на Искровском работает. Проституткой, – сказала Кира.
Зоя Викторовна отложила ложку.
– Как проституткой?
– И заметь, тоже без трудовой книжки, – добавил Сережа.
– Надо же! И лыжница к тому же?
– Да нет, у нее просто фишка такая. Она своими двумя руками может удовлетворить двух мужчин, прикол в том, что руки у нее двигаются синхронно, – Сережа изобразил руками движение подобное движению лыжника и добавил: – и, как говорят мужики, к финишу они приходят тоже одновременно, тютелька в тютельку.
Зоя Викторовна покачала головой.
– Надо же! Есть же способные люди. А меня вон сколько учили корову доить, бесполезно, бестолковая я. А Катя вон небось зараз бы выучилась. Кирочка, а как же ты с дитем ее сидела?
– Сережа притащил. Кате в ночь на работу. А ребенка некуда деть.
– Мам, я тут заместо профсоюза у незащищенных слоев населения. А Кирюха тут с Катькиным дитем прошла годовой курс по литературе. Та потом все ходила и цитировала: «Вдруг из маминой из спальни кривоногий и хромой…»
Сережа потянулся за сигаретой, но Зоя Викторовна в эту же секунду метнулась к кастрюле и ловким движением налила сыну еще борща.
Он развел руками.
– Ну куда?
– Ешь, тебе говорят!
Взгляд матери был неумолим, он взял ложку и принялся хлебать борщ.
Кире она подлила тоже.
Сережа, разламывая крупный кусок картошки ложкой, сказал:
– Ты знаешь, меня мама прополисом лечит. Мумие обещала достать. Прошлой ночью заговоры надо мной читала, говорит, это все от сглаза.
– Тебе в деревню надо, – сказала Кира.
Зоя Викторовна потянулась за лежащим на подоконнике журналом.
– Я тут еще один рецепт вычитала. Мать-и-мачеху завтра заварю.
– А ты со мной в деревню поедешь? – спросил Сережа, хитро улыбнувшись.
– Я не могу. Я книгу к выходу готовлю. Что я в деревне буду делать? На птицефабрику пойду?
– Поехали, Кирюх. Прикинь, рыбалить вместе будем. Знаешь, казаки говорят не «рыбачить», не «удить», а «рыбалить». А потом вялить будем. Чехонки навялим на всю зиму. Люблю чехонь.
Зоя Викторовна отложила журнал и погладила Киру по голове.
– Я и на тебя завтра мать-и-мачеху заварю, бледная ты. Исхудала.
– Слабость какая-то… не пойму.
– В натуре, на тебе тоже сглаз, – подмигнул Сережа Кире.
– Это запросто, – подтвердила Зоя Викторовна, – людей вон злых сколько ходит. Глянул такому человеку в глаза – и все, вся жизнь под откос.