Когда именно произошла эта перемена, сказать трудно. Постепенно начала она слышать деревья, небо и людей. И не были они больше для нее пластмассовыми, немыми и глухими. Жизнь медленно отогревалась, как отмороженные на морозе конечности. Вот через боль и ломоту чувствуешь первые фаланги пальцев, а вот и вся ладонь – полыхающая, но живая. Пошевели пальцами! Видишь, еще не все потеряно!
Осторожно, как годовалый ребенок, делала она первые шаги, улыбаясь бабулькам на лавочке. Мышцы на лице сокращались, кожа непривычным образом натягивалась. Нелегко, но приятно, как после сложного упражнения. Бабульки за ее спиной качали головами, шептали громкими голосами. «Видали, совсем чокнулась». – «Это после смерти-то?» – «Ага». – «Да она, говорят, всегда была того».
Кира же у парадной обнималась с собаками, которые, следуя старому правилу «Король умер, да здравствует король!», единогласно приняли ее за королеву и теперь каждый раз ревниво отпихивали друг друга костлявыми боками, оттягивали зубами за уши, покусывали исподтишка, борясь за право быть к ней ближе. А она, прогуливаясь по сереющим осенним улицам с банкой колы в руках, готовилась к серьезному решению и думала только об одном. Хватит ли сил? Прокормятся ли? А в дороге как? Нужно было продумать тысячи мелочей.
А Герда, лохматая Герда, с колтунами и проплешинами на боках, жила и не знала, что в эти дни, в эти секунды решается ее судьба. Безмолвно следовала по пятам Королевы, всматривалась не мигая, когда та собиралась исчезнуть за железной дверью парадной. Медленно, но верно подлая обезличенная дверь двигалась к своей цели. Герда мялась, перебирая лапами. Ей туда нельзя. Не ее собачье дело. Иу-у-у-у – со скрипом проносилась махина перед собачьим носом и… бах-х-х! – захлопывалась. Герда топталась, обегала мусорку, оглядывалась, искала, сама не зная что, но нет – бездушная железяка, слопав Королеву, безмолвствовала.
Вот и в этот раз Герда переминалась с ноги на ногу, пока Королева нажимала на кнопки. Прозвучал знакомый писк. Королева дернула за ручку, железяка со скрипом открылась. Но то, что произошло в следующую секунду, перевернуло собачью жизнь навсегда. Королева (она же сильная) держала страшную дверь и приглашала войти. От неожиданности Герда попятилась назад. Сумасшедшая! Ведь только окончательно спятивший будет звать облезлую псину в дом. Да-да, она не ученая, но неглупая. И знает этот голос. И улыбку. И слова.
– Пойдем, дурында, – мягко произнесла Королева.
Не может быть! Этого не может быть!
Герда не двигалась с места.
– Иди же.
А чем она рискует, в конце концов? Хуже-то уже не будет.
Зоя Викторовна возилась в огороде, когда почтальон забарабанил деревянной колотушкой в иссохшую дверь. В одно мгновение очки, мирно сидевшие на макушке, спешно сползли на переносицу, а выцветшие глаза выдернули из смятой бумажки четыре громогласных слова: «Приезжаю через неделю. Кира». И даже резкие порывы степного ветра не могли остановить полноватую женщину с больными ногами. Сбивая придорожную пыль, бежала она к пристани, в то время как Веруня с Борщом принимали пассажиров на другой стороне Дона. Зоя Викторовна терпеливо дожидалась парома, за полчаса перебрав тысячи разных словосочетаний, в которые уместней было облечь столь торжественную новость.
Кира закрыла окна и форточки, перекрыла воду и газ. Холодильник отключен, мусор вынесен. Герда нервно топталась в прихожей, не понимая, что происходит. За последние несколько недель она прожила целую жизнь. Мылась в ванне, гуляла с Королевой на поводке и училась не гавкать попусту на прохожих. Мужчина в белом халате, осматривавший ее в отвратительно пахнущем кабинете, говорил много непонятного, отчего Кира хмурилась, а Герду начинало бить мелкой дрожью. Разве мало печалей и тревог выпало на ее собачью долю? «Социализация бродячего животного – сложный и хлопотный процесс, понимаете? – говорил белохалатный. – А лечение займет месяцы. Нужны деньги и терпение, понимаете?»
Теперь с вещами стояли они у парадной и чего-то ждали. Герде все это не нравилось. Только прижилась, и вот опять. Непонятно куда, непонятно зачем. А тут еще набежали старые знакомые и своим гопническим лаем начали подначивать, мол, разжилась на хозяйских харчах, зазналась, забурела, старая кошелка. Пришлось оскалиться пару раз. Черти! Не до них сейчас. Только бы не в приют. Бывали же случаи – старики рассказывали.
Станичники переглянулись, когда у левого берега Дона резко притормозила тонированная черная бэха, из которой сначала выпрыгнула такая же черная лохматая псина, а затем не спеша выбралась черноволосая кудрявая девушка, в то время как неулыбчивый водитель во всем черном выгружал сумки из багажника.
– Довез, как договаривались. Дальше сама, – пробубнил он.
Кира кивнула, придерживая рвущуюся с поводка собаку.
– Бобру спасибо от нас.
– Маякни, когда обратно. На связи, короче.
Из станичников кто-то признал в чернявой девке Зоину сноху. «Она ли?» – «Она, она», – слышала краем уха Кира. «На побывку, навроде, едет. Сама от Зои слыхала. Аха-аха».