Мила чувствовала себя беспомощной. Чем помочь этой загнанной лошадке? Через месяц ее выпишут, и она поедет домой. А есть ли у нее дом? Дом должен быть у всех. В Финляндии эта проблема решалась легко. Нет жилья или денег на съем – поможет государство. А как там, в России, Мила уже не помнила и не хотела помнить. Нет, ей однозначно надо увольняться. Уже полдня она думает о ней. Куда ж это годится? Так ведь никаких нервов не хватит – загремишь сама в больничку или, хуже того, начнешь разговаривать с духами. А девка упрямая: вбила себе в голову, что она и муж ее – навсегда вместе и на земле, и на небе. Бывает же такое. Зациклилась. Такая реакция на стресс. Врач не дает положительных прогнозов. Считает это дефектом личности, а не болезнью. Так основательно она вбила это себе в голову, что переубедить ее вряд ли удастся. Единственное, чем можно ей помочь, – вывести из алкогольного психоза и депрессии. За месяц-два врачи, конечно, мало что успеют. Процесс это длинный и сложный. На всю жизнь, по сути. Но хорошее начало положить можно.
Мила притормозила у серого здания с вывеской Löytöeläintalo, заглушила мотор. Какое-то время она сидела, уставившись в руль, после чего вышла и быстрым шагом пошла к зданию. А через полчаса вышла с маленькой черной собачкой в переноске.
По сути, это даже не палата, а комната. Вокруг чисто, бело и безлюдно. Есть телевизор. Но она его не включает. После завтрака выходит во двор, прохаживается между клумб, усаживается на скамейку, с которой открывается вид на речушку.
Шевелит губами. Ей кажется, что никто ее не видит.
«На Оккервиль похожа», – говорит он. Она кивает. «Что болит у тебя?» – спрашивает он. Она пожимает плечами. Вроде бы все сразу и ничего конкретного. «У кошки заболи, у собаки заболи, а у Киры заживи», – приговаривает он ей на ухо. Она мотает головой: пусть кошка и собака останутся здоровыми. «Это же заговор такой, глупыха, – смеется он. – Стопудово сработает». Но она не смеется. Она разучилась смеяться. Да и плакать тоже.
«Бухнуть хочешь», – говорит он. Она молчит. «Малыш, с синькой пора завязывать».
Так они и сидят молча до конца прогулки.
Сначала очень хотелось выпить. Но постепенно желание, горячее, как раскаленный металлический шар, уплощалось и вскоре легло на дно холодным тяжелым диском. И теперь сложно вспомнить ту радость, которая захлестывала ее, когда удавалось стащить бутылку у профессора. Радостей не осталось.
Она достает сигареты из кармана, чиркает зажигалкой.
Мила приносит по пачке в день. Возмущается, какие же они дорогие. А сегодня добавила, что курить в Финляндии – форменное сумасшествие. При слове «сумасшествие» она осеклась, будто само слово было заразным и могло навлечь несчастья на того, кто его произносит.
Врач говорит, что все хорошо. И прогноз благоприятный. Кире от его слов ни холодно ни жарко. Мила же, переводя это на русский, почему-то улыбается и гладит ее по руке. «Полная ремиссия практически недостижима, – говорит он. – Однако возможно полное или частичное восстановление социального функционирования. Социальная адаптация может быть нестабильна. Состояние на глазах улучшается, – добавляет он, – но личностные изменения, скорее всего, сохранятся».
Приходил профессор. Кира с ним видеться не хотела, но все же вышла во двор. Лучше покончить с этим раз и навсегда.
Подошла к скамейке и села рядом. Он встрепенулся, взял ее за руку и долго не выпускал, рассматривая Киру с головы до ног с пристрастием, будто хотел выискать необратимые признаки болезни. Было неприятно, но она терпела. «Пусть, – думала она. – Пусть».
Профессор долго и нудно говорил. О своем особом отношении к ней, к книге, к Достоевскому и к Петербургу. Кира все это уже слышала не раз и сейчас думала о своем. Он также говорил о том, как ему жаль. Раньше она чувствовала то, что чувствуют другие люди, но сейчас ей было наплевать на профессора и его жалость.
Он связался с университетом. Тут он запнулся и снял очки. Без очков его лицо выглядело беспомощным. Да, ему пришлось рассказать. Они хотели знать диагноз. Он не хотел ее очернить. Совсем нет. Но диагноз пришлось сообщить.
Через две недели ее выпишут, он непременно проводит ее на вокзал. «Пусть. Пусть проводит», – решила она.
Он обнял Киру, и она заметила, что на глазах у него слезы. Но она перевела взгляд на уток, плавающих в реке, и опять вспомнила про Оккервиль. «Скоро вернусь в город, в свою конуру», – подумала она. Но ничего не почувствовала.
Ей казалось, что она лежит на дне глубокого колодца в темноте и холоде. Там наверху свет, жизнь и люди. Но выбираться наверх нет ни сил, ни желания.
Она не заметила, как удалось сделать первый шаг наверх. Подошли пограничники. Стали задавать вопросы. Мозги, трепыхающиеся как студень, тормозили на каждом вопросе. Куда едете? Домой. Не сразу смогла выудить нужное слово. «Неужели домой?» – спросила она себя.