Кира лежала на диване, не включая лампы. Ночи уже были темными.
За окном шумели машины и мерно постукивали трамваи, этажом выше орал на свою жену водитель портового погрузчика Петюня. Он выпивал только по выходным, в остальные дни был экзистенциально угрюм. «Убью, сука! – громыхало сквозь брежневские панельные стены. – Уебу!» Падала мебель, потолок сотрясался от топота Петиных и жениных ног. Они бегали кругами по маленькой квартирешке. Забегали на кухню. Дребезжали Кирины стаканы. Антонина вырывалась из потных мужниных рук, почти на карачках ползла в прихожую. Рывок, еще рывок. И вот он настигал ее, Антонина кричала, как собака Баскервилей на торфяных болотах. «Убьет», – думалось неподготовленному слушателю, но нет, постепенно мужскую ругань и женины крики сменяли мерное Петино пыхтение и женское оханье – соседи занимались любовью.
«Ничего не меняется», – подумала Кира. И от этого на душе стало как-то легче. Через открытую форточку проникал соседский сигаретный дым – все, что на чужбине вспоминалось ей сладкой музыкой, звучало теперь из каждого угла.
Она дома.
В прихожей висели его куртки, у двери валялись стоптанные внутрь ботинки. Такая уж у него походка – как у медведя, что через месяц даже самые дорогие ботинки скашивались набок.
Кира сидела в кресле. Ждала. Что у него за расписание такое? Вчера был. А сегодня? А может, не каждый день? Пить боязно. Она потянулась за пачкой, лежащей на журнальном столике. Выудила сигарету, зажала между губ и начала шарить по карманам в поисках зажигалки. Но в эту секунду сигарета выскользнула из губ и, плавно пролетев по комнате, рухнула, как подстреленная птица. «Не смоли, – сказал он, дыхнув на нее откуда-то из-за спины. – Твои легкие как промокашка. Я-то покруче рентгена теперь вижу».
Кира вжалась в кресло, стараясь смотреть прямо перед собой. «Что ты еще видишь?» – спросила она. «Да все, – ответил он. – Вижу, вон Катя побежала к Бобру, и тот теперь несет тебе немного баблишка. Я ж ему на раскрутку тогда ссудил, помнишь? Тебе щас эта денежка прямо в тему».
Кира старалась дышать ровно. Доктор в клинике через переводчицу ей советовал. Говорил, от гипервентиляции легких случаются панические атаки. Но это не помогло, и она снова услышала его голос. «Катька легализировалась, как я ей советовал, открыла салон с допуслугами. Массаж тайский. Веруню мама в станицу забрала. И та теперь с Колей Борщом на переправе работает. Морячка-Сонька, – рассмеялся он. – Не бухает. Растолстела. А мать тебя дожидается. Чехонка завялилась, арбузы засолились, каймак жирнючий, мать каныши готовить будет, нардек[33] у матери в буфете стоит, он для всего полезный. Ехай в станицу, Кирюш, а-а? Роман допишешь. Теперь-то ты знаешь о чем».
Потом они сидели молча, и им это не мешало.
«Ты все-все теперь видишь и знаешь?» – спросила она. «Все-все, – ответил он. И, не дожидаясь следующего вопроса, шепнул на ухо: – И про это я тоже знаю». Кира дрожащей рукой потянулась за сигаретой. «Малыш, – сказал он, – твоей мамаше башку ее сраную на хрен оторвать бы и выбросить. А дружка ее в тюрьму бы к пацанам нашим на перевоспитание. Да поздно, умер он уже. А мать в Израиле. Прости ее. Больная она. На голову. Забудь. Живи дальше. И не кури, сказано же.
Кира открывала ноутбук. Стучала по клавишам. Звук этот успокаивал. По старой привычке каждые полчаса брела к холодильнику, наливала в пивную кружку шипучий лимонад и, прихлебывая, возвращалась к экрану. Вместо сигарет рассасывала соленые салмиакки. Мысли в трезвой голове разбегались, как напуганные ярким светом тараканы в квартире бабы Зины.
Приходилось учиться жить заново. Оказалось, что вся ее прежняя жизнь была опутана паутиной бесконечных перекуров и стопариков. Теперь еда перестала быть закуской и стала просто едой, как в детстве. Она старалась скорее наесться, чтобы не думать о выпивке. На сытый желудок желание пить ослабевало.
«Я больная?» – спросила она его. «Не больнее остальных», – ответил он.
По двору прошел слух, что жена Сереги-казака поехала кукухой, но для людей вроде как не опасна и сама по хозяйству справляется.
Кира не замечала пристальных соседских взглядов. Выходила, кормила собак. Мясник-армянин по старой памяти отдавал каждый вечер оставшиеся кости.
– Я слыщал, на собак облава будет.
Кира вздрогнула и крепче сжала рукой пакет с костями, будто облава грозила ей самой.
– Усыплять будут, – равнодушно сказал мясник.
Приходил Бобер. Сидел на кухне, цедил крепкий чай.
– Короче, – пробубнил он скороговоркой, глядя не на Киру, а куда-то в пол, – я тут деньжат подогнал. У нас с Серым уговор был, хочу, чтоб все по понятиям было. Сечешь?
Кира кивнула.
Бобер ковырнул ложкой в банке с медом.
– Это первый взнос, так сказать. Надеюсь, не последний. Сечешь?
Кира кивнула.
И, запив чаем, добавил:
– И вообще… звони, если че. Не чужие люди. Чем могу – помогу. Телефон знаешь.
Допивали чай молча. Бобер пальцем, на котором красовался увесистый золотой перстень, разглаживал покореженную клеенчатую скатерть.