Кира прошлась по квартире, заваленной всем, чем только можно. Бабушка семенила за ней, касаясь рукой стены. На полу по углам валялись бумажки, газеты, одежда. Старушка двигалась по протоптанной колее. По стенам свободно ползали тараканы. На кухне беспорядочно лежала немытая посуда. На диване в большой комнате спали два кота. Не рыжие. Интересно, как бабулька их различает.
– А твоя комната тута, поглянь.
Бабушка отворила дверь. В маленькой узкой комнатушке стояла железная кровать, круглый стол и небольшой шкаф для книг. «Дело за малым осталось, – подумала Кира, – найти старуху-процентщицу».
– Матрас я тебе дам. Мужа моего покойного. Хороший матрас. И одеяло ватное. Стеганое.
Кира прошла в комнату, села на единственный стул, но он отчаянно зашатался – пришлось встать.
– Зимой у нас тепло. Гляди, камин есть. Газом топится. Чирк спичкой – и красота! Как в Африке. Я уж не могу включать, не вижу, а коли ты жить будешь, будем топить. Но батареи тоже есть.
Кира рискнула присесть на железную сетку кровати.
– Одна беда – ванны нет.
– Как нет?
– Тах то ж старые дома. После войны строили. Не было тогда их. В бани ходили.
– А как сейчас?
– Соседи, которые помоложе, поставили давно. А мне-то уж сколько осталось? – старушка махнула рукой. – Да и привыкла я, в тазу моюсь. Тебе-то оно, небось, попервой не с руки будет. Привыкнешь потом. Или я подсоблю. Полью на тебя из черпака. Мы камин растопим, воды нагреем, тут жарить, как в бане, будет.
Кира покачивалась на кровати и следила за тараканом, спешившим куда-то. Вот ведь как. И у него есть дом, семья, дела. А у нее что? Она посчитала в уме деньги. В саду – двести. Уроки двести. Из окна клен тянул зеленые лапы для объятий. Надо решаться.
– Бабуль, я сегодня вечером перевезу часть вещей и останусь ночевать, а завтра еще довезу.
– Добро, добро! А я матрас вытащу на улицу, подсушу. Пирожок с киселем бу-ушь?
Баба Зина была не совсем слепой, а слабовидящей. Кире казалось это очень удобным способом примирения с действительностью, и в этом смысле она ей даже немного завидовала. Тараканов, к примеру, старушка не видела. Они ей жить не мешали, и она им, в свою очередь, тоже. Чем не единение с природой?
Киру же тараканы раздражали. Пришлось купить специальный карандаш и, как Хома Брут, очертить свою комнату. Через какое-то время тараканы смирились и перестали заползать к Кире. Но стоило ночью включить свет на кухне, как они от неожиданности сыпались с потолка и в ужасе разбегались в разные стороны.
Котов старушка различала на ощупь. У Барсика ухо драное, у Васьки хвост надломлен, а Маркиз – рыжий лохматый и в колтунах. Баба Зина ловила его и, зажав между колен, ловко срезала колтуны. Маркиз терпел.
Кот Киры не был «гулящим» и становиться не собирался, но хозяйка каждое утро настежь отворяла дверь, выпуская свою кошачью стаю на волю со словами: «Паситесь, кони!» И Ося стал потихоньку выходить на улицу. Поначалу шугался, а потом освоился и выучил дорогу домой.
– Поглянь, миленька, не твой ли скребется у двери, – спрашивала баба Зина, – дай пожрать да смотри, чтоб у моих не харчевался.
Ося у бабы-Зининых котов и не думал харчеваться. Старушкины были приучены есть куриные головы и лапы, которые она им бросала на пол. Коты потом растаскивали их по углам.
– Скотина покормлена, – рапортовала баба Зина и усаживалась в кресло «смотреть телевизер».
А Кира варила своему рыбу с макаронами.
– Ишь какой прынц! – восклицала старушка, и непонятно было, чего в этом возгласе больше – восхищения или возмущения. Ей, выросшей в окопах Сталинграда, казалось кощунственным варить что-либо для котов.
О существовании черепашки баба Зина не знала. Кира сразу не рассказала, а потом уже было ни к чему. Все равно бабуся ее не разглядела бы. Да и в комнату к Кире она не заходила – боялась «загваздать» ее книги.
Баба Зина при своем зрении каким-то образом умудрялась стряпать сама, но из этого ничего путного не выходило. В квартире постоянно что-то горело, падало, билось, разливалось. По следам, ведущим на кухню, с легкостью можно было прикинуть бабушкино меню. На полу валялись ошметки овощей, рыбные головы и хвосты. Старушка брала метлу и живо разгоняла все это по углам, и ей казалось, что теперь прибрано. Кира сидела в такие минуты в своей комнате и, как во время бомбардировки, прислушивалась к подозрительным звукам из кухни, готовая в случае опасности кинуться на помощь.
А ближе к вечеру старушка, припорошенная мукой, украшенная рыбной чешуей, подносила Кире на непрезентабельной тарелочке что-то сомнительное, приговаривая:
– Покушай, миленька, покушай.
Кира благодарила и тем же вечером выносила бабушкины угощения местной собачке, за что та была ей безмерно благодарна. Кира садилась покурить на самодельную лавочку.
– Глянь, нерусская, а собак любит, – заметил как-то один из смурных мужичков у подъезда.
Мужички, Лерыч и Генка, не старые, а вымотанные и неухоженные, почти всегда навеселе, были частью пейзажа – сидели под кленами в любую погоду и со временем стали заговаривать с Кирой.