И последнее, на чем нужно остановиться, о чем следует подробно рассказать. Но об этом, откровенно, не хочется вспоминать. Это был последний, кошмарный и неудачный выход за передовую. Он нам стоил огромного напряжения сил и немалой крови. Мы потеряли последнюю группу ребят из взвода пешей разведки.
Я обещал генералу, что возьму языка, и мне нужно было самому идти с этой группой. После неудачного выхода Ложкина во взводе осталось очень мало солдат. Пять человек и сержант, которые готовили последний объект, и трое солдат, оставшихся в живых. Вот, собственно, и весь боевой состав, если не считать старшины, меня и моего ординарца Егора.
Эта последняя группа готовила и изучала отдельный окоп. Он находился справа от железнодорожной насыпи в районе станции Заболотинка. Мы много раз выходили под проволоку и ночи напролет лежали у немецких окопов. По нашим наблюдениям, в окопе находились двое немцев. Один был с пулеметом, а другой освещал передний край ракетами. Все как будто обычно, никаких отклонений от нормы.
Каждый раз, когда мы отправляемся брать языка, мы мысленно спрашиваем себя и пытаемся представить, что делают немцы. Нам нужно незаметно подойти к ним поближе. В этом заключается любая операция по взятию языка. Главное – незаметно заскочить в окоп, а остальное не представляет особой трудности. Когда разведчик добрался до окопа и прыгнул на плечи обезумевшего от страха немца, его только ткнул стволом автомата в бок, и он тут же поднимет лапы кверху. А чтобы не заорал с перепуга, напарник хватает его моментально за горло. Немец пикнуть не успеет, а его уже волокут бегом по земле.
Нам сейчас приходилось лезть напролом. На любом участке обороны противника можно подготовить проходы, но на это надо иметь достаточно времени. И еще одно обстоятельство заставляло нас идти на этот окоп. На участке полка неудачная работа разведгрупп встревожила немцев. Остался нетронутым только этот окоп. Командиры полков требовали, чтобы мы не совались на чужие участки. Они усматривали в этом нарушение границ.
Сидя в землянке и рассматривая карту, мы изучали расположение немецких траншей.
Захват языка во многом зависит от случая и момента. Тут, как игра в очко, кому повезет. Немецкий окопчик мы берегли про запас и не трогали. Боялись их насторожить и спугнуть раньше времени. Руководить захват‐группой будет сержант. С ним на немцев пойдут две пары: он с солдатом и я с Егором. Сержант и солдат навалятся на пулеметчика, а мы с Егором будем брать ракетчика. Мне нужно идти самому. Я слово дал. Мы могли подготовить проходы, уйти к немцам в тыл и там взять языка. Но меня одернули в штабе дивизии, нечего, мол, соваться с группой в пять человек. В плен могут взять. У меня не было времени. Я был связан словом. Обращаться к Безуглому и просить отсрочки я не хотел.
В штабе дивизии меня торопили. Командир корпуса требует языка.
По намеченному плану мы должны были подойти к окопу с двух сторон. Группа прикрытия возьмет на себя огонь пулемета. А мы в две пары должны пойти на окоп. Если одна из пар попадет под огонь, другая, используя момент, ворвется в окоп. Нас у проволоки должны были прикрывать трое солдат. Они вчера вернулись из-под огня после очередного провала. Им был положен законный отдых, но нас около проволоки некому было прикрыть.
Мы пошли во весь рост. Мимо, сверкая холодными огоньками над землей, пролетали трассирующие пули. На мгновение все замерли. Мы шли медленно, не делая резких движений. На нас – новые маскхалаты, они все в извилинах и в темных пятнах. Мы двигались парами: сержант и солдат – впереди, за ними – мы с Егором. Остальные следовали сзади, придерживаясь заданного темпа шага.
При приближении к противнику лишних и резких движений делать нельзя. Передний явно замедлил шаг. Это для всех означало, что до немцев идти недалеко, всем быть внимательными. Теперь внимание всех ребят было сосредоточено на немецких позициях.
До окопа оставалось метров тридцать, не больше. Впереди – небольшой ручей. Вижу, сержант переступает его легко. Перешагивает канаву и медленно уходит в темноту. Я остановился перед ручьем, ординарец Егор остановился рядом.
И не успел я оглянуться назад, а лишь только повел головой, как почувствовал какое-то новое состояние и легкость… Как будто у меня выросли крылья за спиной… Внутри глубоко в глазах вспыхнуло и засияло огненное, как солнце, яркое пламя! Мне стало необыкновенно легко, совершенно не больно, я как будто парил свободно в воздухе. Взрыва, удара и боли я не почувствовал. Я понял, что взорвался на мощной мине, но мысли мои перекинулись к далекому прошлому. Быстрые, ясные, давно знакомые картинки детства замелькали у меня в голове ясно и четко. Грома взрыва я не слышал…
Черная непроницаемая тьма навалилась на мое сознание откуда-то сверху.
Противотанковая мина с боковым взрывателем и натянутой проволокой – редкий сюрприз. За всю войну это для меня была вторая мина. Если не считать третьей, на которой взорвался Малечкин.
