На руках и ногах у меня висели по одной сестре. Ран и осколков только на ногах было с десяток, не меньше.
Я терпел, ругался, матерился и кричал. Подгонял хирурга и умолял работать побыстрее.
– Терпи! Терпи, капитан! Осталось немного!
– Какой там немного?
– Терпи, или будем делать уколы. Нужно разрезать рану, удалить осколки, сделать чистку. Из раны нужно все удалить, прощупать, не осталось ли чего, – приговаривала хирург.
Она рассказывала мне, как ребенку перед сном рассказывают сказку. Острие ножа жгло острой короткой болью. Потом начиналась чистка. Мне казалось, что у меня отрезают ногу.
– Стоп! – кричал я. – Дайте-ка я посмотрю!
Хирург послушно делала остановку. Я поднимал голову и смотрел вдоль ног. Ноги у меня были целы. Где-то ниже колена только что ковыряли и резали. Я посмотрел на пальцы ног, пошевелил ими. Потом сам опустил на стол голову и сказал:
– Можно резать дальше!
Сказать, сколько я перенес мучений и сколько выстрадал, сколько душевных сил мне стоила обработка ран? Каждый раз, когда разгибалась хирург и операционная сестра мне накладывала повязку, я думал, что операция закончена. Но капитан медслужбы снова ощупывала меня, брала острый скальпель и наклонялась к ногам.
Ковыряние в ранах, казалось, будет продолжаться вечно.
– Ты ругайся, ругайся! – приговаривала хирург. – Еще два разреза, и закончим операцию.
Когда закончилась операция, я попросил попить. Меня вынесли из операционной, положили куда-то, и я тут же заснул. Отек от удара мины стал распространяться везде. Лицо все разбухло, левый глаз заплыл. Разведчики, кто ходил на костылях, прошли мимо и меня не узнали. Только на лице у меня было наложено несколько повязок. Глаз, подбородок, бровь и шея под скулой.
Все эти моменты, о которых я здесь пишу, имеют официальное медицинское подтверждение. Достаточно запросить центральный медицинский музей. Вспоминаю, как в эвакокарте было записано: «Множественное осколочное ранение лица, груди, живота, рук, правого бедра, правой и левой голени и коленного сустава…» В карте было указано еще одно место. В общем, как потом выяснилось, произошло обрезание.
В полусонном состоянии меня погрузили в машину и повезли в Лиозно. По дороге я открыл глаза и увидел, что мы лежим в открытом кузове полуторки. Где-то впереди бомбили дорогу.
– Чего встали? – спросил я у сидевшего у борта солдата с перевязанной рукой.
– Впереди мост. Машины под бомбежку попали. Шофер вылез из кабины и с подножки смотрит кругом, – ответил солдат.
Потом хлопнула дверца, машина съехала на обочину и стала за кустом. Я повертел головой. В кузове лежало и сидело несколько раненых. Наших ребят среди них не было. Солдаты, сидевшие по бортам, были ходячие. Один из них поднялся на ноги, перевалился через борт и спустился на землю. Впереди, совсем близко, прогремели раскаты взрывов. Четверо солдат, сидевших у борта, поспешили покинуть машину. Шофер и фельдшер хлопнули дверцей и побежали в кусты. Мы трое остались лежать в кузове. Послышался гул самолета. Где-то слева и спереди ударили бомбы. Поднятая взрывами земля кусками стала шлепаться в кузов. Мы лежали, смотрели прямо в небо и, естественно, не видели, где находился и куда заходил на бомбежку немецкий самолет. А когда ничего не видать, а взрывы приближаются к тебе, но ты не можешь шевельнуться, становится особенно не по себе. То, что тебя бросили и убежали – это по делу, спасайся, кто может. На это обижаться не приходится.
Обидно, что тебя обмотали бинтами, есть надежда остаться в живых, а ты лежишь и ничего не видишь, что делается вокруг. Лежишь и ждешь следующего удара, когда самолет заревет на вираже. Часа два пролежали мы в кузове, ожидая, что вот-вот в кузов попадут бомбы. Стало темнеть. Гул самолетов утих. Взрывов было не слышно. Шофер, видно, вернулся. Я услышал звук хлопнувшей кабины и разговор двух людей. Вернулись и солдаты.
– Нужно определить, откуда ветер дует, – сказал фельдшер.
– А тебе это на что?
– Будем здесь ночевать.
Мне и в голову не пришло, зачем вдруг шоферу нужно знать направление ветра.
– Дело к ночи. Уже темнеет. Может, придется здесь заночевать. Мост впереди разбит. Сейчас выедем на дорогу. Глушить машину не буду. Пойду вперед объезд искать. Нужно, чтобы лобовым стеклом машина встала к ветру. А то выхлопными газами потравим раненых в кузове, что лежат.
Солдат, сидевший у борта, перекинул ногу через борт и легко соскочил с машины. У него была перевязана рука в локте. Но солдат не пошел вместе с шофером осматривать мост и искать объезд. Среди ходячих раненых оказался укрытый плащ‐палаткой заболевший чем-то майор. Я вначале думал, что он солдат. Погоны были закрыты плащ-накидкой. Он перелез через борт, подошел к кабине машины, открыл дверцу со стороны фельдшера и сказал:
– Ты вот что, фельдшер. Шел бы ты наверх к раненым, а я здесь посижу! Неудобно все-таки, старший по званию у борта торчит. Ты посиди наверху, а я пережду ночь в кабине!
