— …совершил то, что последний раз делал в десятилетнем возрасте. Ударил человека.
— Догадываюсь, что это была Кейт.
— Да, кто же еще. И… — Говорящий вдруг рассмеялся, хотя на его щеках еще не высохли слезы. — И через секунду валялся на земле сам с лапой Брунгильды на груди и острыми зубами перед носом. Собака покачала головой, словно говоря «ай-ай-ай, как нехорошо!». Лучше бы она меня сразу остановила. Потому что с тех пор я больше не видел Кейт.
Смех умолк. Лицо допрашиваемого скривилось от душевной боли.
— Ага. Потеря дома глубоко затронула вас, потому что дом символизировал отношения с Кейт.
— Вы не поняли даже малой толики правды. Миллионной ее части. Вся сцена, весь остов событий несли на себе отпечаток потери. Не только потери дома, хотя в нем я впервые смог до тонкостей почувствовать, что такое «домашний очаг», и не только Кейт, хотя я впервые в жизни проникся к ней чувством, заслуживающим названия «любовь». Нет. Там я потерял нечто большее и гораздо более личное — чувство хозяина положения, позволявшее мне менять личину, когда захочу. Как только я понял, что ударил последнего в мире человека, кого хотел бы обидеть, мою уверенность как ветром сдуло.
— А вы точно знаете, что Кейт сдержала бы обещание вернуться из КС? Привезти пуму в Обрыв ей вряд ли бы разрешили. На что опиралась ваша вера в искренность ее обещаний?
— Среди прочего на то, что она сдержала обещание всегда заботится о Багире. Кейт не из тех, кто бросает слова на ветер. К тому времени я понял, почему она раз за разом записывалась на разные курсы в одном и том же университете. Ей требовалось постоянство. Кейт хотелось, чтобы картина окружающего мир включала в себя всего понемножку, но под привычным углом зрения и с привычной перспективой. Будь на то ее воля, она согласилась бы жить в таком же ритме еще лет десять.
— Но тут она встретила вас, и эта встреча сама по себе стала новым курсом обучения. Понятно. Что ж, я допускаю такую мысль. Десять лет, проведенные в Пареломе по три миллиона за каждый год, неизбежно вооружили вас знаниями, способными вызвать интерес у других.
— Подозреваю, что ваше чувство юмора ограничивается одними насмешками. Анекдоты вас хотя бы забавляют?
— Редко. Почти все я уже слышал.
— Наверняка в списке компонентов человеческой личности, которые вы пытаетесь анализировать, остроумие занимает место где-то рядом с печалью.
— Одной строкой выше. «П» следует сразу за «О».
Наступило молчание.
— Знаете что? Я впервые не был уверен, что вы не мявкаете.
— Обдумайте на досуге. — Фримен встал и потянулся. — Будет чем занять ваш ум до следующего сеанса.
После того, как он ударил Кейт…
То, что мир окрасился в оттенки горечи, не служило спасительным оправданием. Кое-кто из новых соседей, ставших новыми друзьями, на своем веку повидал, как в тартарары улетает не просто дом, а целый родной город.
Да и какие оправдания можно предложить в таком месте, где даже собаки понимают разницу между силой и насилием? Членов племен, находивших удовольствие в беспорядочном минометном обстреле мирной общины, отловили. Некоторых — со следами собачьих укусов. Однако собаки кусали аккуратно. Если за руку с пистолетом или ножом, то ровно настолько, чтобы пальцы разжались и выронили оружие. Если за ноги, то чтобы пресечь попытку бегства. Легкий прихват за щиколотку — достаточно для того, чтобы свалить бегущего на землю. Такое насилие оправдано.
В отличие от насилия против Кейт. Сэнди втолковали эту истину спокойно и терпеливо. Не внимая увещеваниям, он швырял дешевыми отговорками пополам с оскорблениями, пока окружающие не переглянулись, не пожали плечами и не оставили его в покое.
Ночь выдалась теплой, Сэнди сидел на пне и смотрел на развалины дома. Сердце сковала арктическая стужа неописуемого стыда, какого он не ощущал с тех пор, как стал взрослым. Посидев, он ушел. Куда глаза глядят.
Через несколько часов Сэнди оказался в городе, откуда пустилось в набег племя «черножопых». Обувь, пропитавшись потом пополам с пылью, натерла ноги. Он воспринимал боль как отголосок людской жестокости, эманацию и материальное свидетельство кровожадности мира.
— Я не знаю, кто я такой, — добравшись до Кемадуры, заявил Сэнди первому встречному, не проявившему, впрочем, ни капли любопытства.
— Я тем более, черт возьми, — огрызнулся незнакомец и, оттолкнув его, ушел.
Сэнди задумался над его ответом.
Тед Горовиц сделал правку в программе составления типовых писем, нажал клавишу распечатки и прочитал готовый документ, выползший из принтера. Слава богу, письмо было последним — тридцать седьмым по счету.
