Тройка драгун отделилась от основного отряда. Блохин вскинул штуцер и взял на прицел противоположный берег, а Еланкин с Казаковым, переправившись, спешились и пробежались, оглядывая ближайшие подступы.
— Спокойно! — взмахнул Еланкин. — Никаких свежих следов нет!
— Пошли. — Гончаров махнул рукой, и всё отделение перешло по стремительно бегущей речке на противоположный берег.
Примерно через час хода с правой стороны вдоль ещё одной речки открылось небольшое, на пару десятков домов, село. В небо уходили струйки дыма, суетились люди.
— Вроде мирные все, — глядя из-под ладони, пробормотал Кошелев. — Ленька, а ну-ка, у тебя глаз зоркий, чего видишь?!
— Всадников не видать, все пешие и ребятня среди взрослых, — откликнулся тот. — Во! Бабу вижу с вёдрами, замотанная вся! Видать, от реки по улице идёт.
— Ну, ежели ребятня и бабы, значит, всё спокойно, — произнёс Кошелев. — Стояли бы здесь персы, по-другому всё было бы. Не было б тут такой суеты.
— Поехали. — Тимофей махнул рукой. — Оружие у всех наготове, если что — тем же путём отскакиваем.
При виде вооружённых всадников улица мигом опустела, вот только что были на ней люди — и уже нет никого. Поводя стволами ружей, отряд подъехал к скрывающемуся за каменным забором самому большому дому в селении. Можно было даже не сомневаться — он принадлежит или старосте, или священнослужителю любой из конфессий.
Чанов соскочил с лошади и забарабанил по калитке.
— Открывай! Эй, хозяева, есть кто из старших?!
— Bəli, bəli, gəlirəm, gəlirəm![7] — донеслось из-за забора, и на калитке стукнул засов. — Салам! Cənab nəsə istəyirdi?[8] — Опиравшийся на посох седой старец, увидев вооружённых людей, поклонился.
— Ата, мы отряд русских войск. Урус, урус ordu[9] süvari[10]. — Гончаров обвёл рукой спешенных и верховых драгун. — Персы — фарслар, видел?
— Фарслар йох, йох! — Старец затряс головой и затарабанил на своём.
— Говорит, что только русская конница туда-сюда проходила, а персов он давно не видал, — вслушиваясь в его бормотание, перевёл Кошелев.
— Да, я понял, — сказал Тимофей. — У тебя, Васильевич, лучше на местном получается, скажи ему, если они персов увидят, то пусть в Гянджу гонца с вестью пошлют. За это много серебра от русского генерала получат. А пока вот. — И протянул гривенник.
Отчаянно жестикулируя и перемешивая русские слова с местными, ветеран, как видно, смог донести до собеседника то, что от него хотели, и тот закивал головой:
— Bəli, bəli yaxşı![11]
— Ну, якши, значит, якши, — улыбнувшись, проговорил Тимофей. — Ладно, братцы, нам тут нельзя долго стоять, скоро уже Копорский с остальными отделениями подъедет. По коням!
— Sağol, ata![12] — прощаясь, крикнул старику Кошелев и вскочил в седло.
Через час неспешной езды вдоль речки Памбак дорога повернула резко на восток. Осмотрев окрестности, Тимофей дал команду спешиться.
— Тройка Блохина, на тот холмик, ведёте с него наблюдение, всем остальным напоить коней — и можно пока отдыхать.
— Оружие из рук не выпускаем, — напомнил молодым Кошелев. — Хоть коня по́ишь, а хоть по нужде отошёл, ружьё всегда с собой. И ежели отходишь, чтобы не далече и лучше бы со товарищем. Тут никаких стеснений не может быть, ребятки, потому как война любое стеснение напрочь отменяет. И помните, один ты никакой не боец, а обычный язык для супостата. Всё время держитесь кучно.
Напоили коней, задали им по гарнецу овса из седельных сакв, сами расположились под тенью двух раскидистых шелковиц и перекусили сухарями. Нестерпимо палило солнце, и хотелось спать.
— Иван, меняй Блохина, — распорядился Тимофей. — Он там со своими уже, небось, совсем изжарился.
— Степан, Яшка, пошли! — крикнул Ярыгина и Хрисанова Чанов, и новая тройка отправилась менять караульных. Сменившись и облив себя водой из речки, они протопали под тень дерева к отдыхающим.
— Ваше благородие, разрешите рядышком пристроиться?! — Лёнька дурашливо притопнул ногами. — У вас тут тень погуще.
— Пристраивайся, — приоткрыв глаза, промолвил Тимофей. — Я уже придремать успел, даже сон вроде какой-то видел, пока ты, слон, не разбудил.
— Чего это я слон? — сопя и пристраиваясь рядом на земле, пробормотал Блохин. — Я же ведь обходительно, со всем почтением. Ох и печё-ёт нынче. Вот тебе и горы. Днём, как в печи, стоит жар, а ночью, словно бы в погребе-леднике, мёрзнешь.
— Ладно уже, хватит болтать, — проворчал Тимофей. — Тоже подремли немного, пока время есть.
То ли это сон, то ли грёзы, он опять видел, буквально ощущал себя в другом месте и времени, и снова эта залитая из окна солнцем родительская кухня. На столе ваза с пышными пионами, и парит большая тарелка с борщом. А в нём ещё не размешенная большая ложка сметаны и рядом кус чёрного бородинского хлеба. Рот наполнился слюнями. «Дима-а! Не жди отца, сам ешь!»
— Тимофей Иванович, вашблагородие, караульные сигнал подали! — Кошелев толкнул его за локоть. — Чанов свистит!
