— Что хорошо, то хорошо, — нараспев подхватил Василий Иванович. — Сколько ни смотрю на море, а никак не могу насмотреться! В станицу, поближе к центру, можно перебраться, но, верите, неохота с морем расставаться.
За обедом, продолжая начатый разговор о море, Феодосия Тихоновна сказала:
— Кажется мне порой, что нет на земле места лучше этого. И всему красу море придает. Загадочное оно, непонятное какое-то. Смотришь, только что веселилось, пело и вдруг насупилось, потемнело и уже ревет грозно, как живое, как человек в своем буянстве.
Раздался стук в дверь.
— Кто там? — откликнулся Василий Иванович. — Заходите.
В комнату торопливо вошел запыхавшийся, чем-то взволнованный Аншамаха.
— Василий Иванович, тут такое дело! — проговорил он встревоженно. — Говорят, этой ночью Никита Копоть в станице будет.
— Откуда ты взял? — недоверчиво спросил Василий Иванович.
— От надежного человека, — сказал Аншамаха.
Весть взбудоражила Василия Ивановича. Он давно со своими чоновцами охотился за матерым бандитом, но никак не мог напасть на его след. А тут он сам шел на ловлю.
— К кому же это Копоть в гости собрался? — спросил Василий Иванович. — Станица большая, не диво и проглядеть бандюгу.
— Напредь он должен домой заглянуть, — убежденно проговорил Аншамаха. — А мы… это самое… и сцапаем его.
— Не такой дурак Копоть, чтобы идти домой, — возразила Феодосия Тихоновна.
— Верно говоришь, мать, — согласился с нею Василий Иванович. — Тут точно надо выяснить, у кого он будет. Видно, Скакун шлет его в станицу за какой-то надобностью.
Будто жужжание гигантского шмеля, в комнату внезапно ворвался гул самолета. Стекла в окнах жалобно зазвенели.
— Кажись, опять летит к нам крымский «дачник», — проговорила Феодосия Тихоновна, поправляя сползшую на лоб прядь волос.
Все вышли из хаты. Жебрак внимательно присмотрелся к самолету, низко кружившемуся над центром станицы, сказал:
— Нет, это не врангелевский… По-моему, наш, из области.
— Похоже, что так, — сказал Аншамаха и, приложив ладонь к глазам, повел ими за самолетом, который снижался на посадку.
Ветер усиливался. Западный небосклон уже был сплошь затянут темно-синими тучами. Мрачной пеленой они надвигались на чистую лазурь неба, и по бушующему морю вслед за ними ползла грязно-серая тень. Сверкнула белая молния, ударил трескучий гром. Море вспенилось, еще свирепее взревело. Пугливо заметались чайки.
На берегу быстро росла толпа станичников. Уже почти никто не обращал внимания на самолет. Встревоженные взоры были прикованы к морской дали.
— Чего это они всполошились? — заинтересовался Василий Иванович, закрываясь рукой от ветра.
Как бы в ответ ему, из толпы вдруг донесся крик:
— Рукав! Рукав!
— Ой, лышенько! Та який же длинный!
Все стоявшие на косогоре только теперь увидели громадный черный хобот смерча, который выползал из темно-синей тучи. Ввинчиваясь в воздух, то опускаясь, то поднимаясь, он мчался на станицу и становился все грознее, зловещее. Вслед за ним неслось еще два смерчевых хобота, поменьше.
— Скажи, какая сила! — покачал головой Аншамаха, испытывая смешанное чувство удивления, восторга и страха. — Такая штука… это самое… может беды натворить.
Жебрак был захвачен грозной картиной редкого явления природы.
— Здорово! Ей-богу, здорово! — повторял он.
Феодосия Тихоновна придержала на голове платок, сорванный ветром, сказала:
— Слыхала я от людей, что не к добру это!
— Брось ты, мать, бредни эти стариковские, — с укором взглянул на нее Василий Иванович, взял Жебрака под руку, и они направились в ревком.
Аншамаха решил сбегать на свой участок, узнать, как там выполняется продразверстка.
Воздух над станицей побурел от бушевавшей непогоды. Жебрак и Черноус то и дело закрывали глаза от кружившейся пыли. Молотьба хлеба в станице прекратилась: уже не слышно было ни гудящих молотилок, ни глухих постукиваний конных катков, ни размеренных ударов цепов на токах.
— И часто у вас бывает такая погодка? — спросил Жебрак, прижимая левой рукой полевую сумку на боку.
— Нет, но бывает, — ответил Черноус, сдерживая шаг от ветровых толчков в спину. — Море ж под боком…
Во дворе ревкома их встретил дежурный.
— А я только хотел посылать за вами, — обратился он к Черноусу. — Какое-то начальство на самолете прибыло. Линейку направил за ним.
Вскоре прибыли комиссар 9-й Красной армии Соловьев и Виктор Левицкий. Поздоровавшись с Жебраком, Соловьев обернулся к Черноусу, который сухощавой фигурой и лихо закрученными усами напомнил ему Чапаева. Не будь у председателя бородки, он мог бы сойти за двойника погибшего комдива. Соловьев обменялся с ним крепким рукопожатием, сказал:
— А я по очень важному делу прилетел. Настолько важному, что, как говорится, нельзя терять ни минуты.
— Теперь все дела важные, — заметил Черноус спокойно. — Куда ни кинь, везде клин.
— Да, конечно, — согласился Соловьев и тут же подчеркнул с напряжением в голосе: — Но далеко не все чреваты той опасностью, с которой предстоит на днях нам встретиться.
