— Так складывается обстановка, — сказал Жебрак.
— Прошу, присаживайтесь, — Василий Иванович указал глазами на диван, а сам расположился за столом, начал вынимать из кармана какие-то бумаги. Ровняя их огрубелыми пальцами, добавил: — А у нас тут горячка с продразверсткой! Вот квитанции. День и ночь весь актив на ногах.
— Как настроены казаки? — поинтересовался Жебрак.
Василий Иванович задумался и ответил не сразу:
— Видите ли… Последнее время к нам почти каждый день аэропланы из Крыма наведываются. Сбрасывают листовки, воззвания разные. Врангель людей призывает к бунту. А тут еще под боком орудует банда полковника Скакуна.
— Большая?
— Была большая, да мы ее сильно потрепали.
Жебрак вскинул ногу на ногу и, взглянув на председателя, сказал:
— Видимо, Скакун связан с Крымом.
— Это точно, — поющим голосом протянул председатель. — Не зря ведь величает себя уполномоченным штаба армии Врангеля на юго-востоке России. Поначалу у него был полк с крикливым названием — «Спасение России». Дали мы прикурить этому полку в двух боях так, что от него только пшик остался. С полсотни, а может и того меньше, вояк уцелело. Теперь по плавням хоронятся.
Приоткрылась дверь. На пороге остановился крепко сбитый, смуглолицый человек, выше среднего роста, в рыжей войлочной шляпе с обвислыми полями, из-под которой на высокий лоб падали светло-русые, прихваченные потом волосы. Он как-то сразу недоверчиво покосился на Жебрака, так как ему сразу бросилась в глаза черкеска незнакомца, как символ по тем временам контрреволюционного казачества, хотя он хорошо знал, что черкески носили и те казаки, которые сражались на стороне красных против белых, и это вывело его из некоторого первоначального замешательства, потом вопросительно взглянул на председателя ревкома:
— Можно? Аль заняты?
— Заходи, заходи, товарищ Аншамаха, — покрутив остренькие усы, сказал Василий Иванович. — Рассказывай, как ездилось? Что нового в области?
Аншамаха плотно прикрыл дверь и, как бы собираясь немедленно вступить в кулачный бой, подвернул рукава холщовой рубашки, неторопливо опустился на плетеный стул.
— Товары для нашей станицы выделены, но… выдавать их до особого распоряжения не будут.
Василий Иванович поднял широкие брови:
— Это ж почему?
— Не знаю, — Аншамаха снял шляпу и вытер ею вспотевший лоб.
Василий Иванович повернулся к Жебраку:
— Вы не в курсе дела?
Жебрак отрицательно покачал головой. Василий Иванович пощипал свою клиновидную бородку, вышел из-за стола и, положив руку на плечо Аншамахе, сказал мягко, по-отечески:
— Вот что, Тереша. Собирай-ка сейчас всех своих людей, будем решать вопрос насчет продразверстки. Пора кончать с ней… Потом товарищу из области надо помочь. Всех рабочих лошадей приказано закупить у населения для Красной Армии и немедля убрать из станицы.
Аншамаха широко улыбнулся Жебраку:
— Добре, я… это самое… потолкую со своими хлопцами.
Он надел шляпу и, громко стуча каблуками тяжелых, изрядно поношенных сапог, шагнул через порог. Василий Иванович собрал документы со стола, сунул их в шкаф, кивнул:
— Пошли, Николай Николаевич, перекусим.
Узкая кривая улица вела к морю. На западе собирались тучи. Они медленно надвигались на станицу, и все ощутимее становилось порывистое дыхание ветра, вздымавшего пыль по всей Приморско-Ахтарской.
Жебрак с любопытством рассматривал добротные казачьи хаты, просторные дворы. То там, то сям гудели паровые молотилки, стучали конные катки, слышались размеренные удары цепов[319] — шла молотьба хлеба. Василий Иванович рассказывал своему попутчику об активистах ревкома, о чоновском отряде и о станичном комсомоле.
А вот и море. Волны шумно набегали на пологий берег, покрытый светло-бурой ракушкой. Чайки с криком носились над водой. Жебрак поинтересовался, откуда родом председатель.
— Здешний я, из Бриньковской, — ответил Василий Иванович и мельком взглянул на склонившееся к горизонту солнце.
— Давно из армии?
— В июне пришел. В отряде Юдина артиллерией командовал.
— У Василия Петровича? — удивился Жебрак.
— Да вы, никак, знаете его? — спросил Василий Иванович.
— А как же! — воскликнул Жебрак с веселостью. — Я позавчера виделся с ним. Он в Краснодольскую на борьбу с бандитизмом направлен.
— Значит, выздоровел?
— Говорит, из больницы сбежал.
— Он такой, — улыбаясь, протянул Василий Иванович.
Впереди, на косогоре, показалась ветхая халупа, обнесенная старым, покривившимся плетнем. Здесь, на возвышенности, озорничал ветер, норовил сорвать с халупы замшелую камышовую кровлю.
— Мои хоромы, — пошутил Василий Иванович, подходя к хатенке. — Правда, вид неказистый, но жить можно.
В прохладной, с земляным полом комнате у стола хлопотала хозяйка.
— Ну, здравствуйте в вашем доме, — поклонился ей Жебрак.
— Раздевайтесь, присаживайтесь, — любезно пригласила гостя Феодосия Тихоновна.
Жебрак положил сумку на сундук, повесил черкеску и шапку на гвоздик, забитый в стену около шкафчика, пригладил волосы пятерней и залюбовался морем, которое шумело за раскрытым настежь окном.
— Красота-то какая у вас! — воскликнул он, опираясь руками на подоконник.
